Ключ повернулся в замке, дверь скрипнула.
– Только ты ничего не бойся.
– А я и вообще ничего не боюсь.
– Ну тогда делай два шага и стой.
Шагнула. Стою. Мрак.
Дверь захлопнулась. Он мягко прошёл мимо меня и повернул выключатель.
Оказывается, мы посреди кухни. И оказывается, мы на «ты».
– Проходи.
Мебель расставлена с математической аккуратностью, по комнате хоть на велосипеде катайся. Окна – на уровне земли, в окне – железная решётка. Не выскочишь. Н-да…
– Садись. Сейчас мы с тобой выпьем. – И, поймав мой взгляд, успокаивает: – Двадцать восемь грамм, не больше.
– Понимаешь, – говорю я, – но я просто не пью. Это один из самых крупных моих недостатков.
– Это ничего. Сейчас выпьешь.
Портвейн колыхается у меня перед глазами в тёмно-синей фарфоровой чашке, запах вина бьёт в нос. Господи, ну что же мне делать, если я действительно не пью?
– А ты чашку держишь, как пиалу. – Он пьёт залпом такую же синюю чашку, секунду остолбенело молчит, а потом ловит обратно нить своей мысли: – У нас так держат пиалу.
– Где – у вас?
– В Баку. Я – наш человек только наполовину. А наполовину – мусульманин. Я там родился.
А я там никогда не была, и от этого ему меня просто жалко.
– Ты не видела Баку?! У нас его называют Баки-джан. Я не знаю, как это сказать по-русски, дословно это «ветер – душа».
Глаза у него глубоко-чёрные, без зрачка. И смотрит он на меня растроганно и чуть удивлённо: вот, мол, что я тебе сказал! И вдруг спохватывается, напускает на себя строгость и опять резко, порывисто, с досадой:
– Почему же ты не выпила? Пей!
– Нет, спасибо. Ты съешь вот эту солонку соли – тогда я выпью. (Отличный способ, ещё никто ни разу не съел.)
– Какая дура!..
Я молчу так гордо, что ему становится не по себе.
– Ладно, ты не обижайся. Я вообще-то мастер оскорблять людей. И очень тяжёлый человек.
(Подумаешь, оригинал! Видел бы ты, что я, такая хорошая, устроила в собственном доме два часа тому назад…)
– Ну да, оскорбил – и сразу взвился в собственных глазах.
– Куда? – не понял он.
– Вверх.
– А тебе не кажется, что ты слишком остроумная?
– Нет. А что?
– Возникаешь много. У нас бы тебе паранджу на морду – и всё. Чтобы не возникала.
(А что? Может быть, это и выход? И я, может быть, сейчас не тут бы сидела, а дома?)
Я железно молчу.
А он вдруг совсем иначе, умоляющим тоном:
– Ну выпей! Я же не знаю, как с тобой говорить. Я же тебя совсем не знаю…
(А я тебя, что ли, знаю?)
Нет, мир безнадёжно усложнился.
Уже перестали ходить трамваи. Тишина. Мы сидим друг против друга (между нами – круглый стол) и всё бьёмся над выяснением, как он выражается, основных параметров.
– Ну а всё-таки, кто же ты? – настаивает он.
– А ты кто?
– Я? – он задумался. – Профессия, что ли?
– Ну хотя бы.
– Инженер по радиоэлектронике. Член профсоюза. А почему ты не пьёшь?
Жуткий вопрос. Я не знаю, почему все пьют, а я не пью. Ну мне просто невкусно, зачем же я буду это пить? И потом, голова-то мне на плечах нужна постоянно, а не время от времени… А поскольку паранджу на морду мне ещё надевать не пробовали, то и заставить меня пить было некому. Но я понимаю, что правду говорить бесполезно.
– Почки. Врачи запретили… А ты, значит, член профсоюза. Ну скажи мне, член профсоюза, а вообще-то, кто ты такой? Что ты любишь?
– Люблю платить членские взносы.
– Ну ладно, а собак ты любишь?
С детства я уверена, что если человек любит собак, то он, во всяком случае, не сволочь.
– Что ты понимаешь в собаках, девочка?
– Я тебе не девочка. Я замужняя женщина. А с собаками я работаю.
– Кем?
– Инструктором-дрессировщиком служебных собак.
– Да? – смеётся он. – Какая редкая профессия! А у меня зато есть собака. Вест. Чемпион города среди догов. Видишь решётки на окнах? Пришлось поставить, а то летом кошку во дворе увидит – и прямо в окно.
– А где он?
– На даче. Ну выпей пожалуйста…
Водку он уже выпил. Теперь высокая тёмная бутылка с вином постепенно светлеет, темнота в ней уже на донышке.
– Слушай, я же безудержно пьян! Как же это вышло? – удивляется он. – Какая антиобщественная тишина!.. А ты… я не могу тебя понять… Я говорю пойдём – ты и пошла. Я вот тебе доверился, выпил, а ты не пьёшь и всё время хочешь войти туда, куда я и сам-то вхожу… босиком! Слушай, а что же тебе нужно?
Действительно, что мне нужно? Понимания? Тепла человеческого? Не могу же я ему сейчас сказать: «Давай дружить!»
– А тебе что нужно?
Он смотрит на меня обречённо. На лице ясно написано: «Разве ты, дура, когда-нибудь сможешь это понять?»
Надо уходить.
Наступил уже тот глухой час ночи, когда только машины скорой помощи выползают из переулков, шурша колёсами, а на улицах нет никого.
– Ладно, я пойду.
– Никуда ты не пойдёшь.
– Но мне нужно идти.
– Как же ты пойдёшь одна? Ночь, никого нет. Ты ведь женщина.
– Я же сказала тебе, что вообще ничего не боюсь.
– Да, пожалуй, если у тебя хватило юмора сюда прийти… – размышляет он. – Тогда сделаем так: я вот сейчас поднимусь, допью двадцать восемь грамм и отвезу тебя на такси.
Он решительно встаёт, но ясно, что ему не дойти даже до дверей.
– Вот, видишь… Придётся тебе остаться. Ложись на тахту, раздевайся до разумных пределов и спи.