Я почему-то отодвинула недопитую чашку и стукнула младшего брата по затылку. Толька попал носом в блюдце и заревел вместо меня.
– Господи, и когда это всё кончится? – простонала мама и посмотрела на потолок.
После ужина папа сказал:
– Ну ладно, одевайся…
Я сделала серьёзное лицо и влезла в заячий комбинезон, обтянутый серо-зелёной материей. В нём было очень удобно валяться в снегу.
Папа толкнул дверь в сени, потом наружную, и мы вышли.
Чёрное круглое небо опрокинулось над нами. Куда ни обернись – кругом небо, со всех сторон. А прямо над головой блистала самая крупная звезда. Как шуруп, на котором держится всё небо. Даже месяц, узенький, плавал где-то сбоку.
– Видишь, – показал на неё папа, – это твоя Счастливая Звезда.
Звезда подмигнула мне. Я подмигнула ей тоже. Потом прищурила глаза, и у неё выросли длинные сверкающие усы.
– А почему она моя?
– А ты помнишь, где ты родилась?
– Нет.
– Неужели не помнишь? – удивился папа. – Странно… А у меня есть сведения, что ты родилась прямо под этой звездой. Теперь ты понимаешь, как тебе повезло?
– Нет.
– Если человек родился под Счастливой Звездой – всё всегда ему будет удаваться, за что бы он ни взялся. Если, конечно, делать, а не сидеть сложа руки.
Мы ещё походили, поскрипели рассыпчатым голубым снегом. Мне очень хотелось поваляться в сугробе, но теперь это показалось неудобным.
– Папа, а как моя звезда называется?
– Полярная.
С роялем я всё-таки справилась. Сама.
Этот зубастый хитрый таймень теперь послушно распевал у меня простые нежные мелодии вроде «Не шей ты мне, ма-а-а-тушка, красный са-ра-фан!». Но стоило мне зазеваться, как он больно хлопал крышкой по пальцам или подставлял в темноте сцены толстую ногу.
Учитель музыки стал смотреть на меня как-то иначе. Раньше взгляд у него был пустой и замороженный, а теперь он начал меня рассматривать.
А однажды сказал:
– Дитя моё, руку надо держать несколько иначе… Вот так, вот так, свободнее.
«Дитя моё…» После таких слов я как в атаку бросилась. Часами мучила я своего толстого тайменя, а он жалобно выстанывал: «Не корите меня, не браните!»
Однажды Николай Доменикович принёс мне старые пожелтевшие ноты, осторожно расправил их, поставил на пюпитр и вдруг улыбнулся.
– Попробуйте вот это.
Я, спотыкаясь, начала разбирать. Это было трудно, левая рука разбегалась по всей клавиатуре.
Помогая мне поймать мелодию, он сам стал тихонько напевать. Слов этих в нотах не было, но он их знал:
Голос был дрожащий, старческий, но очень ласковый.
Я старалась не сбиться, успеть за его голосом и не заглушить…
Он пел и смотрел куда-то вверх, а потом поднял левую руку, на которой пальцы были, и осторожно погладил меня по голове.
И тут я обнаружила, что играю с листа, не ошибаюсь, и в воздух сама льётся мелодия, лёгкая, бегущая, простенькая, и только слова о смерти странно ей противоречат. Не знаю почему, но в эту минуту мне показалось, что я и есть для него этот «цветок волшебный»…
– Умница! – сказал Николай Доменикович.
– А кто это написал? – быстро спросила я, заливаясь краской.
– Чайковский. Старинная французская песенка.
На другой день он не пришёл.
– Заболел, – равнодушно ответил мне завклубом.
– Мама! – прибежала я домой. – Николай Доменикович заболел, дай мне скорее чего-нибудь ему отнести.
– Чем заболел? – спросила мама.
– Не знаю.
– Не пойдёшь. Это может быть опасно.
– Ну да, у него чума, холера, чёрная оспа, и я сразу заражусь! – обозлилась я.
– Как ты разговариваешь с матерью?! – возмутилась было мама, но увидела, как Толька от нечего делать пытается выкрутить фитиль у горящей керосиновой лампы, и кинулась к нему.
Я взяла на кухне бутылку молока, жареного хариуса, завернула всё это в заячью шкурку, чтобы не заморозить по дороге, и вышла.
Когда я распахнула дверь в избушку, где жил мой учитель, огонёк в закопчённой лампе захлопал и чуть не погас. Николай Доменикович лежал на топчане в ворохе какой-то одежды, и видно было только его лицо, серое, заросшее седой щетиной, с ястребиным носом.
Он хотел встать, но не смог, а когда разглядел меня – удивился, улыбнулся, но о чём говорить со мной – не знал.
Я положила еду на стол, подбросила дров в печку и вскипятила чайник.
– Знаете, как-то отвык я с детьми разговаривать, – сказал он мне и опять улыбнулся.
Я подумала, что да, пожалуй, потому что с детьми на «вы» никто и не разговаривает.
Мы попили чаю, стало тепло. Он что-то мне рассказывал смешное, и мы оба хохотали. Я громко, а он тихонько, будто ему было больно смеяться.
– А почему у вас пальцев на одной руке нет? – спросила я.