Раздеваться я всё-таки не буду. А спать хочется.
Квакнул выключатель. Темно. Он сидит в кресле напротив. Он молчит, но я чувствую, что его мучает неотвязная мысль.
– Можно тебе задать вопрос? – наконец говорит он как-то неуверенно.
– Можно.
– Ты меня извини, я всё-таки должен спросить… У тебя сегодня в плане не было кому-нибудь отдаться?
(Ну вот, всё правильно. Если не хочешь, чтобы тебе дали по носу, не подставляй его. Вот что бывает, когда начинаешь упрощать мир обратно.)
– В плане не было. – Голос у меня не ледяной, а скорее каменный.
– Ну тогда хорошо, – обрадовался он. – Я так, на всякий случай спросил… Я ведь тебя не знаю… Я не хотел тебя обидеть. Извини. Понимаешь… ты мне дико нравишься. Но… Я всё равно не умею так вот просто…
Он встаёт и, чуть покачиваясь, как-то очень легко впервые подходит ко мне. Похоже, что ему хочется пожать мне руку. Но вместо этого он теряет равновесие и сваливается рядом со мною на тахту.
– Вот. Извини. Я могу уйти, – говорит он устало, роняет голову и мгновенно засыпает.
Но вдруг с трудом открывает глаза, с неуверенной нежностью гладит меня по щеке лёгкой рукой и шепчет прямо в ухо:
– Слушай, слушай… какая же ты славная… У тебя есть враги?
– Есть.
– Пойдём их зарежем? Завтра… – Он впервые смеётся открыто и радостно. Потом легко вздыхает, берёт меня за руку и засыпает уже совсем.
А мне не уснуть. Окно стало серое, решётка на нём теперь нарисована чёрной тушью. А за решёткой – тёмный петербургский двор, мощённый булыжником. Со всех сторон стены с окнами.
Я тихонько поднимаюсь, нахожу свои туфли.
Он лежит, запрокинув голову. Шея нежная, беззащитная. Под горлом вздрагивает пульс. Ишь ты, паранджу на морду – и всё…
Мальчик, как тебя зовут? Я ведь так и не знаю… И ты не спросил моего имени. Всё основные параметры выясняли.
– Хватит драться со всякими там Водотынскими и Широчкиными, – торжественно сказала мама. – Теперь ты будешь заниматься делом.
Я посмотрела на отца и поняла, что они всё уже решили без меня и им кажется, что это выход.
– Вчера сдали новый клуб. Вместо того, который обвалился в Колыму. И там открывается музыкальная школа. Иди! – сурово сказал папа. – Лишний шанс в жизни никогда не помешает.
Так я впервые встретилась с роялем, единственным в нашем посёлке. Он стоял в новом клубе на сцене, изогнув хвост и притаившись за занавесом, как большой толстый таймень в тёмном омуте.
Я подошла и храбро положила ему руку прямо в пасть.
Клавиши были холодные, и пальцы с них соскальзывали.
Возненавидела я его не сразу.
Сначала он мне даже понравился. Он мог орать тяжёлым басом, мог тоненько и глупо плюмкать, а если я нажимала на педаль – гулко хохотал.
После уроков я приходила в клуб и по тёмным коридорам пробиралась на сцену.
Бам-бам-бам… – одной рукой.
Плюм-плюм-плюм! – другой рукой.
Рядом неподвижно, как старый ястреб, сидит Николай Доменикович, мой учитель музыки.
Бам-бам-бам… – одной рукой.
Плюм-плюм-плюм! – другой рукой.
Бам-бам… нет, не так… плюмм! дрынн!
– Ещё раз. – Он говорит глухо, едва слышно.
Бамм! Плюмм! Дрынн!.. Рояль голосит как-то неестественно. Что-то я не то с ним делаю.
Бам! Дрын!
Когда я запутываюсь окончательно, учитель музыки осторожно снимает с клавиатуры мои руки, вытягивает худую шею и, увидев в нотах нечто мне недоступное, уверенно ударяет по клавишам – показывает. Показывает он всегда левой рукой, на правой пальцев почти нет.
Я вздыхаю и снова: бам-бам-бам одной рукой, плюм-плюм-плюм – другой.
Однажды он посмотрел, как будто очнувшись, на пыльный бархатный занавес и сказал:
– Так. А теперь попробуем двумя.
Попробуйте одной рукой делать одно, а другой в то же время что-нибудь совсем другое. Одновременно. Попробуйте.
Рояль бухнул. Я покраснела.
И начала снова.
Тогда он некрасиво взвизгнул и захохотал.
В общем чем больше я упрямо старалась, тем хуже всё это выглядело. Ни с собственными руками, ни с клавишами не справиться было никак.
После шестой попытки мне стало ясно, что двумя руками сразу я не буду играть никогда.
– Нет, – сказала я твёрдо. И опустила руки. – Не получится…
Учитель музыки молча встал, выпрямился и медленно вышел. Показать мне, как играть двумя руками сразу, он не мог.
Я стукнула толстый рояль по зубам и захлопнула крышку.
Дома я заявила, что рояль ненавижу. Глаза у мамы стали огромными и трагическими.
– Ты с ума сошла! – возмутилась она. – Ты не имеешь права, так нельзя… Ты должна совершенно, – ты слышишь меня? – в корне изменить своё отношение!
Вот это было ужасно. Как это в корне изменить своё отношение, если я его ненавижу?
Чувствуя себя последним человеком, я пообещала, что попробую изменить его завтра. Младший брат, который ждал, что мне за всё это будет, подло хихикнул, но мама была так взволнована, что ничего не заметила.
Вечером приехал отец.
Ахнула тяжёлая глухая дверь, по полу покатился белый морозный пар, и из него возник папа, румяный огромный полярник в шубе из шестнадцати лохматых собак.
– Ты знаешь, – бросилась к нему мама, – она ненавидит рояль!
– Уже? – весело спросил он и кинул шубу к печке.