Когда мы расстаёмся (это нормально – ты выросла и у тебя своя жизнь), я стараюсь беспечно улыбаться… Но каждый раз у меня обрывается сердце. Ведь ты надолго исчезаешь из моей жизни, и никто не скажет мне, когда мы увидимся снова, да и увидимся ли вообще?
Твои следы стекают вниз по лестнице и пропадают в темноте.
Потом улетучивается, утягивается в форточку запах твоих духов. И остаётся только улыбка, живая, смелая, невероятно красивая. Она мерцает мне из старого зеркала в углу, когда я, проходя мимо, задеваю его взглядом. А на другой день уже и в зеркале ничего нет – пусто. Во всём доме я нахожу только забытые тобой мелочи, мармелад, который ты купила для меня, да несколько давних фотографий в альбоме.
Вечером я получаю эсэмэску: «Мамочка, но мы же с тобой
Только эсэмэски, оказывается, совсем не спасают от одиночества.
Каждое лето я живу очень далеко от дома – и угораздило же меня купить дачу на юге у тёплой речки на краю леса!
Сегодня и ты ушёл, родной мой Сюнечка, а для всех вокруг – прославленный киноартист из сериала. Когда ты рос, мы называли тебя Сын-Брат-Бегемот.
Прижал меня к груди, расцеловал и ушёл по долине в страшную августовскую жару, волоча за собой тяжёлый оранжевый чемодан на колёсах.
Чемодан этот был общий, ты приезжал сюда ко мне со своей девушкой, похожей на прелестную цыганку Эсмеральду. У неё за спиной висел лёгкий изящный рюкзачок, а руки были свободные.
Сначала вы уходили вместе, потом ты свернул куда-то на обочину; вы шли, шли, иногда ты оглядывался, махал мне рукой и кричал: «Иди, не стой на солнцепёке!» А потом я увидела, будто на экране, как из-за поворота дороги выдвинулся большой чёрный телеграфный столб и разделил вас. Вы пошли порознь. Наконец, дорога совсем изогнулась, девушка пропала за поворотом. А ты всё тащил и тащил за собой этот общий оранжевый чемодан. Потом пропал и ты.
Вот такое вот кино.
Торопились вы к автобусу до большого областного города. Там мой добрый старый друг Лёнечка (для вас он, конечно, Леонид Михайлович) должен будет завтра посадить вас на поезд до Москвы.
Я вернулась в прохладный дом. Ни счастливого хохота, ни беготни, ни поцелуев за дверью… Тихо. Мой домовой, которому ты вчера положил под матрасик денежку, всегда у меня молчит. Знает – меня нельзя отвлекать, для работы мне нужно уединение, я же писатель, я книжки пишу…
Ты оставил мне два ведра чистой колодезной воды («Кто же тебе теперь воду-то носить будет?» – «А сама. Понемножку»), удивительный заграничный фонарик, который не просит батареек (в лесу это очень кстати), и новую зарубку на косяке входных дверей.
Раньше на этом косяке каждое лето мы отмечали, насколько ты вырос. Теперь ты вырос под самый потолок и уже стукаешься головой о притолоку. А ещё оставил ты мне скрытую тревогу за тебя самого. Дороже всего в нашей жизни мы платим за свои иллюзии и заблуждения. В эти дни, пока ты был здесь, видно стало мне, что в девятнадцать лет даже самый талантливый и перспективный красавец с усами может так мало знать о мире вокруг себя, что хоть плачь! И потому он так бесстрашен и беспечен (из-за отсутствия жизненного опыта и слабого представления о возможных последствиях своих решений).
Однажды, маленький, ты попросил меня:
– Мама, не уходи!
– Почему? Чего ты боишься?
– Я боюсь за
А я сегодня и сказать-то даже ничего не сумела тебе вслед.
В три часа ночи позвонила Незабудка моя, средняя моя дочь.
Спросонья я нащупала на столе свой телефончик.
– Мамочка, я еду в поезде, на Кубань. (Едет к родителям своего мужа.) Лежу на верхней полке и знаешь о чём думаю? Как же я по тебе соскучилась! Жуть!
– Дурачок ты мой родной! Ты с ума сошла? Я же сплю! – прошептала я и поняла в эту секунду: самые лучшие, самые замечательные люди в моей жизни – это всё-таки мои потомки…
Несколько лет тому назад у меня был юбилей. Гости ликовали, пели, шутили. Я сидела на диване, окружённая сияющими лицами, как будто это у них у всех был день рождения, и радовалась за них. Сюнечка шикарно растянулся на ковре у самых моих ног и всё это фотографировал.
– О чём вы думаете в этот знаменательный день? – спросил меня кто-то из гостей, лихо изобразив из себя крутого журналиста.
– О чём я думаю? (Ну нельзя же так дёргать человека за душу! Не буду же я им рассказывать, что раньше в мой день рождения счастливой себя чувствовала прежде всего я сама. А уж потом мои гости. Потому что утром, только я открывала глаза, на столе передо мной уже стояли розы. А когда ещё в ночной рубашке бежала к холодильнику, там уже прятался самый свежий и огромный торт от «Норда».) Я думаю о том, что все, кто меня любил, уже давно умерли, – вздохнула я.
Стало тихо.
– Мамочка, а мы? Как же мы-то? – взметнулся с ковра растерянный Сюнечка. Ему тогда было только четырнадцать, и он просто ничего не понял. – Что ты говоришь? Мы-то все живы!