– В каком-то музее… В Русском, что ли… Хоть сегодня.
Лёля рассчитала верно. Трудовой ритм сломался. Минуты две мы с мужем молча смотрели друг на друга, а потом я стёрла с Лёльки зубной порошок, и – лужи остались на полу, вилки – в ванне, а бабушка – в дверях. Она успела только спросить нас: «Куда вы?!» – но ответа, возможно, не расслышала.
Выставка детского рисунка называлась «Я вижу мир».
Мир был прекрасен. В мире не было ничего плохого. Он весь был солнечный, разноцветный и счастливый.
Из высоких дворцовых окон виднелось безоблачное небо. По небу летали птицы. Дяди и тёти бродили по залам, совершенно позабыв о своих взрослых трудностях, и улыбались безмятежно, как во сне.
Перед картиной финской девочки «Моя любимая кошка на весенней лужайке» хотелось сесть на пол и вытирать слёзы. А «Снег в Италии» вызывал желание поехать в Италию немедленно и спасти её от снега…
Я посмотрела на дочь. Она не была взволнована. Взгляд её, сосредоточенный, цепко схватывал каждую картину, но ни на одной из них не задерживался. Я поняла, что она ищет
В зале нашей страны, просторном, как каток (по лакированному паркету и правда хотелось прокатиться), она остановилась перед одной из картин и ждала нас.
– Вот!
Огромная голова, нарисованная одним росчерком, непреклонные, близко посаженные глаза и крошечные внизу ручки и ножки.
«Портрет Миши 3.» было написано в левом нижнем углу взрослым почерком. А дальше – наша фамилия. Без инициалов.
– Это что, тот самый Миша? – удивилась я.
– Тот… – неохотно ответила Лёля.
С Мишей Зеликсоном они учатся в одном классе. Как-то Лёлька пришла из школы и небрежно так меня проинформировала:
– Ты знаешь, сегодня Мишка Зеликсон мне сказал: «Что-то я тебя, Ольга, полюбил совсем…» Дурак!
– Ну почему дурак? Человек сказал, что тебя любит, а ты про него так говоришь… – осудила я.
– Ну мама! – возмутилась Лёлька. – Ну мог бы он это мне сказать так, чтобы меня не смутить?
– А какие у тебя сегодня оценки? – переменила я тему.
– Никаких, – сказала она слишком честно.
В дневнике красовалась аккуратная запись: «Безобразно себя вела: на всех уроках рисовала Зеликсона и свистела на лестнице растрёпанная. Обратить внимание на внешний вид».
…Я ещё раз посмотрела на портрет. Ах! Миша заглядывал со стены прямо в глубину моей души и требовал ответа…
Перед портретом собирались люди, что-то говорили. Подслушивать, хоть и очень хотелось, было неудобно, и мы отошли. Лёлька с места не тронулась.
В индийском зале меня поразили коровы. У коров были человеческие глаза, причём глаза умных людей. И гирлянды цветов на рогах.
Жевали они только цветы. Хотелось дружить с этими коровами и, может быть, тоже жевать цветы…
Хотелось вот так же видеть мир!
Мы вернулись в зал, просторный, как каток. Мир был прекрасен. А в центре мира стоял наш ребёнок в новом красном платье, вокруг ребёнка живописно группировались симпатичные взрослые, а дальше, уже в тумане, всё остальное…
– Да… – сказал муж и доверчиво взял меня под руку. И это было лучшее, что он сделал за весь день.
Мы подошли поближе. С откровенной ненавистью Лёлька смотрела в спину какому-то парню в свитере и сжимала кулаки.
Я вырвала руку и бросилась к ней.
– Что, что случилось?
Она и на меня посмотрела оскорблённо, будто я в чём-то виновата.
– Да что с тобой, Лёля?
– Больше я вообще рисовать не буду! Вот! – отчеканила дочь. – Я рисовала-рисовала, а он обзывается…
Парень в свитере стоял перед портретом Миши 3. и хохотал. С двух сторон на нём висели две одинаковые девицы и тоже бездумно смеялись.
Наш папа повернулся в сторону этого парня, сжав кулаки, и я увидела, до чего же они с Лёлькой похожи!
– Как же это он обзывается?
Лёлька держалась – не хотела ябедничать. Но оскорбление было так безмерно, что она отошла в угол, нагнула голову и облилась слезами.
– Да что же он сказал-то, что? – трясла я её, готовая растерзать этого мерзавца в свитере, а заодно и его девиц.
– Он сказал: «Да-а, ехидная женщина нарисовала этот портрет!»
Муж беззвучно расхохотался, отвернувшись из осторожности. Лёлька этого не видела, потому что вытирала слёзы.
– Я теперь больше рисовать не буду. Никогда.
– А что же ты будешь делать?
– Я теперь буду учиться ходить по проволоке, – деловито решила она.
– Ты думаешь, это легче?
– Это легче, – сказала моя приятельница вечером по телефону. Она писала стихи, которые никто не печатал. – Ты знаешь, я уверена, что это гораздо легче…
Он так хотел сына, что я не сомневалась: родится мальчик. Родилась, наоборот, девочка. Ещё одна. Синеглазая Лизавета.
Подросла она как-то быстро и незаметно – много было помощников.
Под Новый год он принёс в дом ёлку. Неотразимой красоты. А Лизавета только что научилась ходить.
Увидев посреди комнаты дерево, ребёнок засмеялся от счастья. Доверчиво раскинул ручки и заспешил, заспотыкался вперёд…
Наверно, это был первый в её жизни удар. Рыдала она на весь дом. Конечно, её умыли, обласкали и увели.