По набережной в это время гуляли тёмные жабы. Не шлёпали животами, как лягушки, а шли на четырёх ногах, каждой ногой по очереди.
Отцвела глициния, обильная, нежная.
На чёрном фоне ночи – белая балюстрада набережной. А за ней – море. Могучее, страшное.
– Х-хлес-сь! – ахх-х…
– Х-хлес-сь! – ахх-х…
А утром скворцы орут, солнце переливается и булькает в солёной воде, а море милое такое, зелёненькое. Влетаю в него бесстрашно, брызгаюсь, хохочу, ныряю, всё дальше, дальше, дальше… И вот уже… уже нет дна, уже опасно, а впереди – сверкающая голубая даль! Плыви, пока сил хватит!
Не хочу уезжать.
– Пани Ирэна, вы беспрецедентны!
(Ага. Возможно.)
– Я нагадаю вам покой, уверенность в своей правоте, дай вам Бог всегда делать всё, что вам хочется, всегда быть кошкой, гуляющей сама по себе…
А над морем на чёрном небе впереди звезда. Зелёная, та самая.
– А знаешь, ты ведь просто девочка, которая заблудилась в этой жизни… Утешаешь других, жалеешь, учишь их, как им жить, а на самом деле предостерегаешь: не ходите за мной, не ходите моей дорогой. Милая, прекрасная, гордая пани! Твоя дорога – самая нелёгкая. Иллюзии тебе не нужны. Ты правду ищешь… Какие у тебя умные талантливые руки… Я люблю тебя, ты слышишь, я люблю тебя…
Зелёная звезда над морем подмигивает мне: ты выиграла!
Да. Ну и что?
Аскет, питающийся акридами…
На рассвете мимо скамейки, где мы сидели, пробежал ёжик. Домовитый, смешной, совсем не романтичный. Хотелось его поймать, чтобы рассмотреть поближе. Носик потрогать. Носик у него должен быть чёрный и мокрый.
– А вы? Вы любите меня, пани Ирэна?
Так хотелось сказать: «Слушай, брось трепаться! Ты же сам всё… переменил. Одной улыбкой. А сначала ведь было что-то. Но теперь все эти завлекательно-возвышенные разговоры не нужны на самом деле ни мне, ни тебе. Мы же оба насквозь всё понимаем».
Но тогда я выпала бы из образа прекрасной пани. Ладно, можно и так.
………………
Никуда не пошла сегодня вечером – не хочу его видеть. Две безумные ночи подряд – это многовато даже для Аскета.
Синяки на руке.
Муж заметил.
Оправдалась.
Я, говорю, ходила по бортику набережной, над морем, тебя не было, дошла до конца, пришлось прыгать, ну я и спрыгнула… прямо в объятия господина Аскета, ты ведь его знаешь? Он стал меня удерживать, я вырывалась. Вот и синяки.
Не знает, верить или нет. «Ах, эта проклятая неизвестность!»
Ну почему же? Я уже чуть не месяц хожу по бортику. У него на глазах. А когда доходишь до конца – приходится прыгать, это же всем известно. Какая уж тут «неизвестность»…
«Лучше бы уж голая правда…»
Не понимает, что ли, насколько эта «проклятая неизвестность» удобнее «голой правды». Ему удобнее!
А голая правда осталась в комнате в сумраке рассвета. В сумасшедшей, перевёрнутой вверх дном комнате с магнитофоном на полу и листами рукописей, рассыпанными по подоконнику, широкому, как в тюрьме. Со стены на всё это безумство благосклонно смотрел архимандрит в бородище, и в уголке под ним была надпись: «Всё одобряю».
Голая правда тихо спала на смятых простынях. Подушка валялась на полу, а в воздухе ещё плавали беззвучные шёпоты: «Я люблю тебя, малышка… Как я люблю тебя, милая, удивительная пани!»
В приотворённое окно вползал запах дорогого душистого мыла – в эту ночь зацвела белая акация. Все вместе орали лягушки, приветствуя радость бытия. А я захлебнулась от неожиданности, я просто этой радостью захлебнулась…
Утро ясное. Красивая погода. Валяюсь в песке, лениво переворачиваюсь. Из упитанной прекрасной пани превратилась в копчёную селёдку. В ослепительном море теплоход «Феодосия» собирается проплыть «вдоль горного массива Кара-Дага» и громко сообщает об этом по радио.
Вдруг этот большой белый корабль заговорил голосом господина Аскета: «Кара-Даг. Это значит…» Это значит, что он ведёт экскурсию в Сердоликовую бухту. Голос у него мягкий, выразительный, интонации ироничные, элегантные.
Нет, сегодня вечером я сидеть дома, пожалуй, не стану…
Добычу нельзя оставлять без присмотра.
Сегодня мокрая зелёная звезда над морем подмигнула мне: «Ну что, пронесли мимо носа?»
Ну пронесли, ну и что? А может быть, у него такой редкий талант – дарить ослепительное счастье. Не прочное и обыкновенное, а – ослепительное. Как жар-птица. Которую трудно ухватить за хвост. Практически невозможно. Так что можно и не суетиться…
А может быть, мне и вообще всё это показалось, что «пронесли»? Проверить-то не представляется возможным.
Хочу домой!
Ладно, «прекрасная пани», хватит скулить. Завтра вы его увидите, своё ослепительное счастье. А может быть – общее.
Возможно, он принесёт акрид, которыми якобы питается. Будем жарить их на костре.
Я очень небрежно пишу. Поезд стучит, по радио футбол, мешает всё это. Но так хочется запомнить, оставить…
…Ночь, южная, чёрная, жаркая. Комната, та самая, сумасшедшая, только немножко прибранная. На стене – диснеевская выпуклая из папье-маше собака. На другой – змея, сделанная из корня можжевельника.