Он мечтал стать художником, поступить в Академию художеств. И показывал ей на улицах старинные фонари, чёрное кружево балконов, трагические маски на фронтонах домов. Прежде она всего этого как-то не замечала.
Балкон недалеко от Марсова поля подпирали три грации. И у каждой, оказывается, было имя. И даже своя длинная запутанная любовная история. Боже, как она смеялась тогда!
На набережной, уставившись тупыми носами в холодную невскую воду, лежали толстые мраморные львы. Он говорил, что надменные египетские сфинксы перед Академией художеств жаловались ему, что эти толстые львы через всю Неву лают на них по ночам…
В выходные он возил её на трамвае в Удельный парк. Целый час рядом простоять на последней площадке трамвая – было ли чувство счастья когда-нибудь острее после этого? Но если их руки случайно касались – оба вздрагивали и волнение своё скрывали изо всех сил. Дружить им было можно, но любить – они понимали это – им ещё рано.
По аллеям ходили спокойно, даже медленно. Но зато когда добирались до самого запущенного края парка, где начиналось болото… Сколько было хохота, беготни, прыжков, сколько было игры и радости! Коса у неё расплеталась, и приходилось расчёсывать её и заплетать снова. Он затихал, смотрел молча. И такой был в эти минуты… что, в общем, никого прекраснее его она, наверно, в жизни своей не видела уже никогда.
Мама что-то почувствовала и насторожилась. Пришлось ехать на дачу.
И тогда она получила от него первое в своей жизни и такое долгожданное письмо. Распечатанным. Из маминых рук.
«Миленькая, – писал он, – я приехать не могу – мои „милиционеры“ меня не пустят. Попробуй вырваться в город сама, хоть денька на два. Я уже просто не знаю, что без тебя делать. Вот уж тогда мы с тобой погуляем! Гулять будем хоть до утра, пока не свалимся с ног. Ночи теперь длинные, белые. На Неве стоят шведские корабли…» А в конце письма он храбро приписал: «Целую тебя…»
Слова «погуляем», «до утра» и «целую» были подчёркнуты маминой рукой. Красным карандашом.
Ну что… Двое суток не выходила она из сарая, в котором заперлась изнутри. К дверям подходила тётка, пыталась её вразумить. «Пойми, он погубит твою весну! – говорила тётка. – Но мы попытаемся, мы должны тебя спасти!» Мама, трагически опустив руки, молчала рядом. Её видно было в щель сарая.
Осенью они уже целовались не на бумаге. Нет, он так и не «погубил её весну». Но оттого, что не надо им стало скрывать свою нежность, они сделались совсем родными.
…Мокрый сад у Никольского собора. Вечер. Сквозь чёрные ветки тускло блестят отмытые дождями золотые купола. Листья плавают в лужах и слабо светятся в темноте. Ей тепло… Какие сильные у него плечи!
– А ты никогда меня не забудешь? – спрашивает он.
Она молчит и очень старается не заплакать. Не спрашивает его: «А разве когда-нибудь мы расстанемся?»
Он долго и обстоятельно закутывает ей шею пушистым шарфиком. Ничего она не спрашивает, потому что знает: с ним что-то случилось. Что-то происходит у неё за спиной. Они старательно и не сговариваясь не мечтают больше о будущем. Не говорят о родителях. Их общее будущее, такое бесспорное сначала, стало двоиться и нырять в расплывчатый осенний туман. И от этого вместе с холодными ветрами налетает тоска.
«А ты никогда меня не забудешь?»
Наверное, он тоже боролся. Его «милиционеры» решили всё-таки на неё посмотреть. Поэтому она приглашена была к ним домой – праздновали его день рождения. Ему исполнялось семнадцать лет.
«Милиционеры» оказались одинаковыми такими приветливыми серенькими мышками. Даже трудно было сразу разобраться, кто из них мама, а кто – бабушка.
Они жили на втором этаже в огромной генеральской квартире, которая давно уже стала коммуналкой.
Маленькая комната с огромным окном. Высокая кровать у стены. А над кроватью – портрет. Она ахнула: так вот на кого он похож! Его отец, красивый строгий человек с орденом Красной Звезды на груди.
Их ровесников за столом не было. Сидела ещё полная седая дама – соседка-генеральша. Она так и жила тут, в своей квартире, в большой квадратной комнате с окнами на Неву.
За столом разговаривали вежливо и ни о чём. Запомнилось ещё странное варенье. Никак нельзя было угадать, из чего оно сварено. Брусочки мармелада в брусничном сиропе. Оказалось, это они варили морковку в бруснике. Всей квартирой. Это было и вкусно, и очень выгодно.
Потом он сказал:
– А знаешь, ты понравилась генеральше. Она мне говорит: «И фигурка у неё прелестная, и ножки. А какие волосы!»
Что подумали про неё мама и бабушка, она не спрашивала.
Никто ей ничего не объяснял, но теперь она точно знала: да, с ним что-то случилось. Он потускнел, потемнел как-то, ему уже не хотелось смеяться. Вместо Академии художеств он подал документы в целлюлозно-бумажный техникум. И поступил туда. И лихо говорил о том, что хотя его теперь и заберут в армию, но он и там не пропадёт, потому что умеет рисовать. Будет рисовать плакаты и лозунги.
Однажды принёс на свидание все её письма – вернул.
– Зачем? – изумилась она. – Мне же они не нужны!
Так было надо. Но почему – объяснить он не сумел.