Наконец пришёл день, когда он сказал, что нужно им временно расстаться. Лет на десять. А там, когда всё прояснится, они, конечно, снова встретятся.
Она трясла его и пытала: что должно проясниться? Почему? Зачем всё это? Но он молчал так глухо, что ясно стало: спрашивать его бесполезно.
Всё-таки они ещё несколько раз виделись. Лили дожди. Продрогшие, несчастные, бродили они по мокрым улицам. Фонари болтались на ветру, визжали, путали свет и тень, явь и сон. Ей казалось: вот расстанутся они сейчас – и фонари погаснут.
Он подвёл её к дому. Оставалось только перейти улицу.
– Ну, прощай! – вдруг сказал он страшное слово.
Она ничего не ответила, повернулась и бросилась к своей парадной.
Раздался грохот, звон, визг – и стало темно… Значит, фонари всё-таки погасли?
Трамвай, затормозив каким-то чудом в последний миг, отшвырнул её метра на два вперёд, на рельсы. Мокрый стальной обод колеса сверкнул у самых глаз.
Она поднялась, ещё ничего не понимая. Остолбеневший водитель смотрел прямо на неё. Со всех сторон к ней бежали люди. И только один человек молча и неподвижно стоял на другой стороне улицы.
Опрометью кинулась она домой.
Через много лет случайно встретилась ей генеральша. Генеральша и рассказала, в чём там было дело. Мама и тётка пришли к его матери на главпочтамт (она работала кассиршей в сберкассе) и пригрозили поднять скандал прямо здесь, на работе, «если этот сопляк не отстанет». Потрясали какими-то письмами. В генеральской квартире поднялся страшный переполох. (Она вспомнила: серенькие мышки, которые всего боялись. Никого нет безжалостнее испуганного труса.) Они перепробовали всё: и уговоры, и слёзы, и финансовые репрессии, и даже сердечные приступы со скорой помощью. И ничего не помогло – справиться с ним было нелегко. Тогда, видимо уже отчаявшись, они решились на самое последнее – «открыли ему семейную тайну». «Твой отец, – сказали они ему, – вовсе не герой, а предатель Родины. Во время войны он сдался в плен и даже потом сидел. Ты этого знать не мог – ты родился после его возвращения из лагеря. Да, он умер от ран, но ты – сын предателя Родины!
Сейчас ты ребёнок, но ведь неизвестно, что с тобой будет, когда ты достигнешь совершеннолетия. О какой Академии художеств ты можешь мечтать? И какой судьбы ты хочешь этой девочке?»
Скорее всего, это была ложь. Хотя, конечно, сокрушительная. Впрочем, вполне в духе того времени.
«Он вас действительно любил, – вздохнула генеральша, – потому и побоялся за вас… Долго потом издали следил за вами, надеялся, наверно. Потом сказал мне, что вы замужем, что у вас родилась дочка…»
«А ты никогда меня не забудешь?»
Электричка остановилась. Она выпрямилась и открыла глаза. Напротив не было ни мамы, ни дочки. Куда-то исчез и дядька со своей сеткой. Посмотрела в окно. Возле станции белело маленькое кладбище. «Значит, следующая остановка – моя», – привычно подумала она.
За кладбищем неподвижной стеной рос мрачный еловый лес. Стену эту прорезала только узкая просёлочная дорога, которая выбегала прямо на станцию. Над дорогой в жёлтом круге висел запрещающий знак: «Проезда нет!»
Почему? Впереди что – пропасть?
«Прямо как в жизни, – усмехнулась она, – дорога только в одну сторону…»
Седой человек с корзинкой медленно уходил по лесной дороге, над которой висел «кирпич».
Что-то смутно знакомое почудилось ей не в фигуре, нет – в походке этого человека.
Резко приникла она к пыльному холодному стеклу.
Двери электрички хлопнули все сразу.
Нет. Теперь это невозможно было себе представить. Даже если владеешь странной способностью с первого взгляда видеть всё самое сокровенное. Представить, что когда-то египетские сфинксы искали сочувствия у этого человека? Гордые сфинксы жаловались ему, что мраморные львы лают на них по ночам?
Кресты пригородного кладбища дёрнулись, замельтешили, завертелись и пропали в вечерних сумерках.
Стою в очереди в нашем магазине и размышляю. Так-то ведь всё некогда: крутишься, крутишься, торопишься. А тут стой, пока она не подойдёт.
Но когда глядишь в затылок впереди стоящему – лучше всё-таки думать об отвлечённом. А то вдруг тебе не хватит того, за чем стоишь? Именно из-за впереди стоящего. Нет, я, конечно, люблю людей. Но тот, кто стоит за мной, он меня уже – затылком чувствую! – просто тихо ненавидит… Подсознательно, конечно.
Да, лучше уж думать об отвлечённом.
Вот почему, например, змеи плавают? Ведь круглые они и плавников у них нет – а плавают!
Но думать о круглых змеях не даёт мне входная дверь. Хлопает и хлопает, все нервы уже истрепала.
Вдруг она раскрылась широко, и в магазин вошла собака. С хозяином. Такса. Чёрная, почти муаровая. Если бы она в своё время росла вверх, то стала бы красавицей. Но она росла в длину.
Хозяин посадил собаку в уголок, отстегнул цепочку, положил её рядом с таксой и строго сказал:
– Дездемона, охраняй! – И ушёл стоять в очереди.
Странно, почему он чёрную и безнадёжно кривоногую собаку назвал Дездемоной? Наверное, знал, что были Отелло и Дездемона, знал даже, что кто-то из них был чёрный. Но вот уж кто именно – таких тонкостей он, видимо, не знал.