Мы опять прижимаемся друг к другу, будто остались одни на всём белом свете. Как спуталось всё от этого сумасшедшего карамкенского ветра! Звёзды, слова, а особенно – времена… Сколько лет мне сегодня? Полных, как говорят врачи и юристы… И я так тороплюсь выздороветь. Очень хорошо помню ощущение, когда лежала в больнице, – всё, не выйду… Может быть, Бог простит мне, что живу сегодня
Я выскальзываю из его тяжёлых рук и врубаю стереорадиолу.
«Жизнь невозможно повернуть назад!» – кричит мне вечно пьяная королева эстрады сатанинским голосом. Чёрт бы её побрал, даже на Колыме от неё некуда деться!.. Конечно, невозможно, я и без неё это хорошо знаю.
Интересно устроена эта жизнь: едва мы успеваем с опозданием что-то понять в ней, как выясняется, что взлететь-то уже и некуда, всё, не успеешь, да и край виден… Вот ему – не виден ещё.
– Давай потанцуем! – с ясной улыбкой предлагает он.
– Давай…
Хорошо танцевать босиком! Только как бы от этих танцев балок не поехал вдоль ущелья на своих полозьях. При таком-то ветре… Быстро я устаю всё-таки…
Я опять опускаюсь на пол, а он не останавливается. Он танцует медленно. Так, наверно, танцевали бы ожившие атланты Эрмитажа. Это неправдоподобно красиво и – странно. Не в кино, не в театре, а – дома…
– А давай чай пить!
– Давай!
Он включает на кухне свет, заваривает чай. Я беру его левую руку и рассматриваю ладонь. Он не знает, что рука – зеркало.
– Чё ты там ворожишь?
Под лампой хорошо видна его ладонь.
– Не бойся, – смеюсь я, – это такая забытая лженаука «Как узнавать нравы и участь каждого».
…Странно. Ему двадцать восемь лет, а линия жизни обрывается где-то на границе двадцати пяти. И знак, в котором невозможно ошибиться, – насильственная смерть! Непонятно…
Мы опять танцуем. Жарко. Он раздевается до пояса, и в каком-то повороте я успеваю прочесть на литом предплечье наколку, которой он стесняется и всё скрывает её от меня. Там, как и положено, все анкетные данные: инициалы и год рождения.
Мне становится холодно.
Ему двадцать четыре.
На рейсовый автобус я опоздала. Сначала на один. Потом на другой…
Увозил меня из Карамкена какой-то разноцветный самосвал, увеличенная до чудовищных размеров яркая детская игрушка. Он набирал скорость, гудел, разбегался по белой дороге, и казалось, мы вот-вот взлетим. Но в последнюю секунду ему каждый раз чего-то не хватало. Крыльев, наверно. И мы снова катились вперёд по Трассе…
Молчаливый водитель щёлкнул приёмником, и самосвал запел:
Человек не из моей жизни… Как же не из моей? Из моей, оказывается, жизни этот человек, из моей…
В последнюю минуту, уже ставя ногу на подножку самосвала, я всё-таки сказала ему, что скоро покину и Магадан.
– Я найду тебя на материке, – ответил он спокойно.
Да, я знаю, как это будет. Он приедет в самое невероятное и неподходящее время, расшвыряет в разные стороны все обстоятельства моей жизни и скажет:
– Ну здравствуй! Это я…
А я молча кинусь ему на шею.
Он обязательно это сделает. Если успеет.
На краю белого света лиловые горы сползают в лазурное море. В море болтаются серебряные льдины. А жёлтое солнце садится прямо на них. Но льдины не тают…
Раньше на этом голом и унылом берегу толпились бараки и «шанхаи». Ставились они наспех, самостроем, из ящиков, шпал, кусков рубероида и ещё чего-то немыслимого, но подходящего, вроде мамонтовых костей. Теперь всё это сносят, и Нагаевская бухта – «морские ворота Магадана» – застраивается приличными крупноблочными домами.
Пятиэтажки, длинные и одинаковые, зовут здесь «лежачими небоскрёбами», а квартиры в них – «секциями».
Недавно Кит, бывший водолаз, а ныне слесарь-сантехник в бане оздоровительного типа, получил такую секцию. Дали ему квартиру потому, что снесли барак, в котором он жил. Но после тёплого, шумного и разгульного барака не может он как-то почувствовать себя дома в этой чистой коробочке с белым потолком.
Она была бы у него совсем пустой, если бы не табуретка, раскладушка и шрёдеровский рояль, накрытый газетами. Газеты на нём оттого, что верхней крышки у рояля нет.
Как-то соседний ЖЭК выбросил на помойку рояль. Некуда было ставить, некому играть. Списали да и выкинули.
А верхнюю крышку оторвал сам начальник ЖЭКа. Во-первых, нельзя списывать целую вещь. Ну и, кроме того, из неё получалась крепкая дверь в сарайчик, где у него росли поросята. (Многие держат свиней в Магадане, и даже в сараях без отопления. Свиньи обрастают длинной сивой шерстью и становятся мало похожими на домашних животных. Но на качество мяса это почему-то не влияет.)
Кит пожалел рояль. Не мог он видеть рояль на помойке.
Организовал возле магазина двоих, которые никуда не торопились. Втроём, кряхтя, приволокли его домой. Выпили коньяк, который Кит прихватил в магазине. А когда те двое ушли, он вытер роялю запачканные на помойке ноги и выкатил его на середину комнаты.