Тонкие волосики, ножки как спички. И похоже, размазанные и высохшие слёзы.
Кит рассмеялся:
– Ах ты, лапша…
Кажется, ей стало обидно.
– Я, конечно, маленькая и не понимаю, что такое концерт, но я его люблю!
– А чего ревела?
– Мама ушла. На работу. Я взяла книжку, открыла, а там – Бармалей!.. А я одна в комнате…
Дверь в квартиру напротив была приоткрыта.
– Как тебя зовут?
– Надежда.
– А меня – Кит.
– Я знаю. Тебя весь дом знает.
– Да?..
Сигареты он купил, но спички забыл. Зато купил килограмм мармелада, чего никогда прежде не делал. Надежда его ждала, Надежда…
Она умела не мешать. Появлялась незаметно. Поскребётся в дверь (до звонка-то не достать), он впустит её, будто кошку, и занимается своими делами.
Сварит кашу, нальёт в глубокую тарелку, поставит на табуретку:
– Ну давай, садись.
– А твоя где тарелка?
– Что нам, одной тарелки не хватит, что ли? Бери ложку и ешь.
Долго и серьёзно, сидя рядом на раскладушке, едят кашу. И вдруг она спрашивает:
– А как ты думаешь, чем питаются киты?
И пока он соображает, как ей объяснить про планктон, сама себе отвечает:
– Пароходами, наверно, кораблями…
Однажды явилась, поздоровалась и долго молчала.
Он пригляделся к ней, спросил:
– Чего молчишь-то? Раскалывайся…
– Понимаешь, я давно хотела тебе рассказать… Только тебе, может, это неинтересно. У меня есть Сын-Брат-Бегемот.
– Кто?
– Сын-Брат. Бегемот. Только он всё время прячется. Я вчера гуляла по берегу. Он крикнул мне из моря. Так, знаешь, тоненько крикнул… Я сразу всё поняла: он рассказывал, как растёт морская трава, как гуляют по дну крабы… Оказывается, возле своего дома он сажает цветы! У него такой же дом, как и у нас, точно такой же, только весь в цветах.
– В цветах? Вот бы найти туда дорогу!.. – пробормотал Кит внезапно охрипшим голосом.
– Туда нельзя пойти. Туда нужно плыть. Доплыть до камня. Знаешь камень в заливе? А там надо нырять. Глубоко за рыбами. Может быть, ты найдёшь мне моего Сына-Брата-Бегемота? Ты же водолаз… А сама-то я уж, наверно, больше никогда его не увижу… – вздохнула она совсем не по-детски.
– Почему?
Она посмотрела ему прямо в глаза и вдруг созналась:
– У меня его нет. Раньше я его по два раза в день видела. Особенно часто на материке у бабушки. У неё ещё был Никтошка. Тихий такой. Молча дверь откроется – а никого нет. Это Никтошка открывал. Ну вот.
Бабушка умерла. Я выросла. А Сын-Брат-Бегемот ушёл от нас.
– Куда?
Она растерянно взглянула на него и чуть не заплакала:
– В грустную даль, я думаю…
Потом сделала над собой усилие и призналась совсем уж горько и трезво:
– Я, если хочешь знать, живого бегемота ещё даже ни разу в жизни и не видела. И не знаю, какой он вообще-то.
Иногда она заставала его таким, что разговаривать с ней он совсем не мог, только бормотал что-то, смущённо поглаживая потные кудри. По кухне валялись бутылки. Она составляла их в уголок, а потом исчезала молча и тихо, будто и не приходила.
А через несколько дней сообщала:
– А ты знаешь, Сын-Брат-Бегемот-то у меня тоже пил.
– Что пил?
– Что-что… Водку, коньяк. Иногда кефир.
После таких разговоров Кит пытался удержать себя. Но вечерами, оставшись один, он вдруг понимал, что сидеть одному вот так просто невозможно. Невыносимо. И шёл в вечерний ресторан «Прибой». Там были такие же, как он. Там разговаривали, как в поезде (а что, сегодня я тебя увидел, а завтра…), там он был не один. Когда надоедало в ресторане – шёл к приятелям. Те встречали его с восторгом.
Надежда открыла ему секрет: оказывается, у них одна общая стена в кухне, а в стене, на уровне её уха, – отверстие, небольшой такой бетонный тоннель, залепленный с двух сторон розетками. С их стороны розетка разболталась, и если приложить ухо – слышно было каждое слово.
– А я тебя вчера подслушивала! – сообщила она ликуя. – Только ты всё молчишь да молчишь, и рояль твой молчал, а зато сковородку твою знаешь как слышно было? Ш-ш-ш-ш! Ты яичницу жарил, да?
Кит подумал и, когда она ушла, ослабил свою розетку. Чтобы Надежде было удобнее. И неожиданно для себя включился в кипучую жизнь за стеной.
Через три минуты он уже знал, что «Ромуальд и этот твой Кит – два ненормальных, которые думают, что живут в лесу. Ну Ромуальд – ладно, он всё-таки собака, а этот-то?» Все это было сказано молодым женским голосом. Красивым.
Он сидел в своей кухне у окна, не зажигая света, и слушал этот голос. Женщина что-то напевала, звякала посудой. Потом заговорила, уверенная, конечно, что, кроме дочки, её никто не слышит:
– Нет, мне прямо не верится…
– Ну взяли же!
– Да ты понимаешь, что легче ребёнка в институт устроить, чем туда?
– А там будут волнистые попугайчики?
– Будут. Там даже плавать можно.
– Плавать? Ой, ты что?
Они хохотали вместе. Кит не понял, куда это удалось устроить Надежду. Но они щебетали уже о чём-то другом.
– У попа была собака!
– Не было у него никакой собаки!
– А как же он её любил?
– Ха-ха-ха! Любил! Ничего себе «любил»!
Он удивлялся не тому, что они говорят, а – как говорят. Чирикают, щебечут и – понимают друг друга.
Потом он вернулся в комнату, снял с раскладушки покрывало и осторожно прикрыл им рояль.