Он швырнёт им в лицо, и вот тогда…
А вот теперь как раз и не получалось ничего. Каждое утро он собирал краски, кисточки, холст, складной стульчик, городской деловой походкой отправлялся в чисто поле далеко за околицу, а когда шёл назад – держал картину так, чтобы никому не было видно, что там нарисовано. Время уходило зря.
Художник уныло смотрел на кляксу, как вдруг… Или ему это показалось? Нет, не показалось! Он сшиб стульчик и ринулся через всю поляну к кустам шиповника.
За колючим кустом, притаившись в ямке, лежала старушка. Маленькая, серенькая, как зайчик.
Так вот это кто! Это она! Подглядывала?! Может быть, все эти дни она за ним подглядывала? Так вот почему он не может ничего написать!
Он стоял над ней и от ярости молчал. Хотелось рявкнуть, топнуть ногой, сделать ещё что-нибудь такое…
– Ну что ты, батюшко, зверем-то таким на меня? – вдруг сказала старушка и села. – Ну подглядела я за тобой, ну и что? Значит, надо было…
Надо! Что ей может быть надо? Что ей может быть от него надо?!
– А вот и надо, – спокойно сказала старушка. – Дело у меня к тебе. Ты волосья-то причеши, а то ишь какой!
Она поднялась, с фасоном поправила новый платок в горошек, и художник вдруг понял, что старушка так мала, что едва достаёт ему до ремня. Стало смешно. Он шагнул назад, пригладил волосы, спросил хрипло:
– Какое у тебя дело?
– Потрет мне надо, – напрямик сказала она. – Сыночка мово потрет. Убили его, а парень-то был хороший. Такой парень-то был! Давно уж убили, в войну. И ничего не осталось, ни карточки, ничего. Хочу теперь, чтоб потрет был.
– Так какой же портрет – фотографии-то, говоришь, не осталось? – удивился художник и подумал: «Что она, спятила, что ли?»
– Батюшко, ты меня послушай, я тебе всё обскажу. Понимаешь, рыжий он был. У нас ведь рыжих не любят, а его любили. Носишше у него здоровый был такой, ну прямо сапогом. Глаза маленькие, зелёные, а брови-то кустистые и тоже – рыжие. А руки здоровые, как клешни. Работать любил, потому руки таки и выросли. А ещё был он добрый, очень такой добрый.
– Как же я его тебе нарисую? – растерялся художник. – Писать-то не с кого и даже не с чего! У тебя же ничего нет!
– А ничего нет, – спокойно ответила старушка. – В деревне-то у нас говорят: «Он тебе что хошь нарисует,
– Понимаешь, батюшко, любил он девушку одну. Ну только она не знала. Я одна сердцем поняла – а помалкивала… Очень он её любил.
Она сжалась вся, стала вдруг как помятый комочек серой бумаги, пригнулась к траве и заплакала.
– Ну что ты… – совсем потерялся художник. – Ну… ну я не знаю… ну будет тебе портрет, ты только успокойся!
– Правда, батюшко? – она взглянула на него, будто он ей не портрет пообещал, а живого сына вернуть. – Правда?!
И уж совсем не понимал художник, как он будет рисовать этого парня, а она снова принималась рассказывать ему о сыне, которого убили, а он был добрый, умный и никого не обижал никогда.
Он велел ей прийти через десять дней вечером, после того, как прогонят стадо.
Все эти дни он писал у себя в комнате, и даже хозяйка Манька картину не видела, потому что он не выходил никуда.
– Я стукнусь взойти – а он рычить, – сообщала Манька. – И не жрёть ничего, всё только молоко пьёть.
Вечером десятого дня художник появился на крыльце, рассеянно погладил белую курицу (она шарахнулась от него, будто он у ней хвост вырвал, и заголосила), сказал Маньке:
– Ну вот и всё.
По главной улице, лениво шаркая в пыли, поплелись коровы. Они мычали густо и протяжно, все вместе, но останавливались по одной, каждая перед своим забором. Ветер принёс откуда-то забытый запах мёда. «Липа зацвела. Июль уже, что ли?» – подумал художник.
Он вернулся в комнату, оборотил картину к стене: «Как войдёт, чтоб не сразу… только бы солнце не село», – и оглянулся.
В раме дверей, неслышная, вся в чёрном, стояла старуха. Строгая, как икона. Глаз она не подымала, боялась. Стояла молча.
Он повернул холст, сказал просто:
– Ну вот, смотри…
Закатный луч ударил по свежей масляной краске. Старуха шагнула вперёд, оступилась, взмахнула руками и опустилась на пол.
– Он!.. Он это, батюшко… сынок мой. Родной мой…
Художник плакал вместе с ней.
Картину эту никто не видел. Она осталась в той деревне.
Он нарисовал после много хороших картин. Но такой больше не мог.
Мы жили в доме, которого давно уже больше нет. На его месте стоит теперь… А какая разница, что там теперь стоит!
У нас была семья. Если бы я понимала тогда, какое это счастье, что все они у тебя есть – отец, мать, любимый и так похожий на меня братик! Они просто были у меня от рождения.
Как известно, мудрость требует времени. А его у нас нет.
Однажды Тосик, мой младший брат, сказал, глядя на меня задумчиво:
– А знаешь что?
– Что?
– А всё-таки есть на свете женщина, которая умнее тебя.
– Да? – оскорбилась я. – И сколько же ей лет? Наверно, лет сорок?