Поскольку улицу выучить я ещё не успела, он отвёл меня в отделение.
– Вот она, ваша авантюристка, – сказал он потом, когда я наигралась уже с кобурой от пистолета. Я помню только огромные мамины глаза и ещё как она облила меня всю слезами сверху…
Выяснить, что такое авантюристка, тогда мне не удалось. Никак было не сказать это слово.
Потом я много раз уходила из дому.
В шестом классе мне захотелось в Бразилию. Не пустили меня в Бразилию. Догнали. (В Бразилию мне до сих пор хочется.)
Я понимала, конечно, что должна «в корне измениться», чтобы стать хорошей девочкой. Но миледи из «Трёх мушкетёров» почему-то всё равно нравилась мне больше, чем все хорошие девочки, вместе взятые. И я приходила домой в синяках и с горящими глазами. Папа говорил, что я иду по пути безобразий.
С возрастом я всё дальше уходила по пути безобразий, особенно это стало заметно, когда мне исполнилось шестнадцать.
Папа встретил меня на Поцелуевом мосту. Я шла, держа за руку одного типа, похожего на молодого Блока. (Это я так считала. У папы было другое мнение.)
Прямо спросить обо всём папа не решился, он искал ко мне подход, упуская время. Но мама никогда не считала необходимым всё переживать молча. Поэтому она сказала мне грозно:
– Имей в виду, в подоле принесёшь – из дома выгоню!
Я не поняла её и переспросила:
– Что принесёшь?
– Ребёнка, дура!
Ну я опять просто повернулась и ушла из дома.
Папа нашёл меня через два дня на базе для переборки овощей, где деньги платили каждый день вечером даже и без паспорта. По-моему, ему понравилась такая моя самостоятельность, но он молчал – не хотел ронять мамин авторитет.
Родственники делали вид, что жалеют маму, и говорили: «Как только ты с ней справляешься? Это же ужас, а не характер! Вся в отца!» Мама соглашалась, что, конечно, ужас, но, может быть, я успею ещё в корне измениться, чтобы стать достойной той среды, в которую войду, когда вырасту?
Потом папа стал встречать меня с кем-нибудь слишком часто, во всяком случае, чаще, чем мне хотелось бы. Но на улице никогда ничего не предпринимал. А вот уж если этот кто-нибудь неосторожно звонил в нашу дверь, то папа ему вежливо объяснял, что я ещё учусь, а молодому человеку, судя по всему, тоже ещё долго учиться надо. Такому мужу молодую жену и ребёнка кормить будет не на что, поэтому лучше ему пока погулять. Потом папа открывал дверь, выдвигал пришедшего животом на лестницу и очень доброжелательно подводил итог:
– Так что ты давай, дорогой, топай. Топай!
Я, конечно, возмущалась папиным поведением, но втайне ждала, что найдётся такой, которого не спустит с лестницы даже папа. Такой пока не попадался.
А Тосик… Мы с Тосиком всё-таки разные варианты одного человека, и он никогда не позволял себе идти по пути безобразий, трезво считая это непроизводительной тратой сил. Если мне, например, мама говорила: «У тебя шея грязная. Немедленно иди в баню!» – я чувствовала, что это вмешательство в мою личную жизнь, и честно говорила: «Не пойду!» А вот если мама это говорила Толе, то он всегда ласково отвечал:
«Хорошо, мамочка!» В баню он, конечно, не шёл, но репутацию сохранял безупречную.
И вдруг заявить: «Я, по-моему, женюсь…»
– Ты хоть объяснился? Сказал ей «я люблю вас!»?
– Что я, чокнутый?
Идти по пути безобразий всегда нелегко. Особенно если нет опыта.
У Толи опыта не было.
И видимо, поэтому он спросил:
– Как ты думаешь, что мне теперь делать?
Я хотела сказать: «Жениться, конечно!», но вовремя вспомнила, что
Вообще, что он в ней разглядел, было непонятно. По-моему, только страшный примитив мог бегать за таким тощим пугалом в серьгах. (Её фотографию я уже видела.)
В три часа ночи он вставал в очередь к магазину, где утром будут давать французские репродукции Сезанна, измученный и счастливый, приносил их ей, а она, небрежно разглядывая листы, разрисованные непонятно чем, роняла их на пол и говорила: «Неплохо, конечно, но ведь Сезанн – это не Клод Моне…»
А когда он, кашляя, с замусоленным красным носом и температурой тридцать девять приползал к ней на свидание (а это, по-моему, подвиг, один из немногих, который можно совершить в большом городе ради женщины) и приволакивал ей всё-таки этого Моне (и где только достал?), так ему ещё приходилось извиняться, что репродукции не французские! (Всё это мне под честное слово рассказал его друг детства Лёша.)
Ну разве можно на ней после этого жениться?
И я сказала:
– Как что делать? Познакомь её с папой…
У наших родителей была заветная мечта, и они её от нас не скрывали: главное – это чтобы каждый из нас стал человеком.
И здесь жизненные мудрости у них были разные.
Мама считала, что вполне достаточно слушаться родителей, иметь положение, учёную степень и квартиру. Папа смотрел на дело шире и требовал от нас с братом качеств: мужества и честности, умения владеть собой, что бы ни случилось, и – самое трудное – вообще ума.
Но оба сходились на том, что замужество или, что ещё страшнее, женитьба человеком стать помешают.
– Ты вот сначала стань человеком, – говорили они, – тогда уж и об этом можно будет подумать…