– Нет… Ей… Ты всего на год старше её, – ответил он и покраснел.
Неожиданно для папы Толя отказался ходить в институт в простых ботинках. Каждое утро он начищал до изумления свои выходные туфли, долго надевал их с помощью лодочки, выходил на лестницу и съезжал по перилам вниз. А когда возвращался, то сначала снимал туфли, а потом пальто.
Я попробовала осторожно обратить папино внимание на этот факт, но папа посмотрел на меня удивлённо и как-то совсем беспечно сказал:
– Да ну что ты! Тебе показалось… Он же маленький… И потом – некогда ему, он же занимается!
Видимо, чтобы уж совершенно успокоиться, папа поделился с Толей моими подозрениями. Они весело посмеялись вместе, но когда на другой день я вежливо попросила Тосика вынести мусор, брат невинно посмотрел на меня и, не вставая с тахты, уронил:
– Ты что, не знаешь, что я маленький?
Конечно, посвящать родителей в нашу жизнь было не принято. Но они всё равно непостижимым путём узнавали всё сами.
Папа всегда говорил: «Если жизнь доказывает, что ты не прав, надо иметь мужество сознаться!» И тогда мы с братом буквально лезли на стену, чтобы только не сознаться.
А мама говорила: «Или ты не делай плохого, а если уж сделала – землю ешь, а правды не говори!» После этих маминых слов, наоборот, почему-то ужасно хотелось раскаяться.
Совместить две такие мудрости сразу нам не удавалось, поэтому иногда мы поступали так, как говорил папа, а иногда – наоборот.
Всё это, конечно, не способствовало ясности наших отношений, хотя мы с братом – это два варианта одного человека.
Прошло несколько дней после того, как я узнала, что на свете появилась женщина ещё умнее меня.
Мы с папой сидели вечером на кухне и мирно беседовали об устройстве мира. Тосик грохнул дверью, в носках протвистовал по всей квартире, ворвался к нам и заявил:
– Подонок тот, кто не знает Модильяни! (При этом голос у него был ликующий.)
Я не знала Модильяни. Папа тоже. Зато кое-что другое начало проясняться.
– Ишь ты, Модильяни… – неопределённо произнёс папа. За последние полгода Тосик ни о чём с нами не разговаривал, кроме параметров, реле и синусоид.
– Да, понимаешь ты… Модильяни. – Папа вздохнул, незаметно почесал живот, поскрипел стулом (под папой стулья скрипели всегда, потому что весил он сто двадцать килограммов) и ушёл спать.
– Подумать только – Модильяни! – лицемерно вздохнула я. – А главное – ведь ещё вчера ты сам был подонком!
– Как? – растерялся Тосик.
– Но ведь об этом самом Модильяни ты узнал только сегодня вечером, не правда ли?
По-моему, он чуть не спросил: «Откуда ты знаешь?» Но вовремя сообразил промолчать.
Наутро папа, когда я вошла к нему, слегка смутился и стал живо интересоваться, как я поживаю. В руках у него был том энциклопедии на букву «М». Я уже знала, что про Модильяни там ничего нет.
А через два дня папа случайно открыл дверь в Толину комнату и остолбенел: прямо со стены на него скромно смотрела голая коричневая женщина, а за спиной у неё полыхали красные пальмы.
Папа молча перевёл взгляд на Тосика, и Тосик встал.
– Это Гоген, – сказал он трусливым голосом и нагло выпрямился.
Гоген в энциклопедии был, поэтому на стене остался. Но все понимали, что так просто это кончиться не может.
У папы был железный принцип, которого он никому не высказывал, но все знали, что он у него есть: к человеку нужно суметь подойти. И тогда ты с ним можешь сделать всё.
Теперь Тосик прибегал ко мне и искал сочувствия:
– Понимаешь, папа уже два часа терзает меня: вот ты мне докажи, почему эти пальмы красные, когда они зелёные, и зачем они вообще тут нужны – тогда я поверю в это искусство…
– Ну и что, доказал?
– Пока нет…
За ужином Тосик сидел торжественный, а когда папа ушёл спать, признался:
– Представляешь, я уже и сам к чёрту запутался, но папа всё-таки понял!
Но в какой-то момент папа, видимо, промахнулся, потому что через несколько дней Тосик пожаловался мне разочарованно:
– Ты знаешь, а он ведь опять скатился!
– Куда?
– Куда-куда… На позиции реализма.
Маме чужды были принципы подхода к человеку, поэтому она сказала прямо:
– Сыночек, я тебе не советую… Тебе ещё рано. Дай мне этого Гогена и садись заниматься.
Тосик заниматься сел, но Гогена не дал.
Самое интересное произошло, к сожалению, без меня.
Когда я вошла, на полу в прихожей валялись обрывки Гогена, мама пила валерьянку и удивлялась, как это она ещё живёт в этом доме, а папы не было – он ушёл погулять.
Брат встретил меня взрослым взглядом человека, который видел в жизни всё.
– Ты что? – спросила я.
– Я? Я, по-моему, женюсь… – признался Толя.
Со мной в нашей семье всё давно было ясно. Все, даже дальние родственники, знали, что я – авантюристка, причём старая.
В первый раз я ушла из дома, когда мне было два с половиной года. Мама стукнула меня шваброй, потому что я мешала ей подметать. Я не заплакала. Я открыла случайно не запертую дверь на лестницу и ушла.
На Театральной площади меня остановил милиционер.
– Куда ты идёшь, деточка?
– В зоопарк. (В зоопарк я хотела всю жизнь.)
– А где ты живёшь?
– Дом тридцать семь, квартира один.