Мама расплакалась. Я повернулась к отцу, чувствуя, что молчать больше уже не могу, и… не произнесла ни слова. Такой румяный всегда, он стоял с неподвижным, побелевшим лицом, а губы стали голубоватые. Видно было, что этот воспитательный приём ему тоже достался недёшево.
Теперь мама плакала целыми днями. Папа больше сидел у себя в комнате, а когда выходил – мрачно молчал.
С утра мама начинала перечислять папины недостатки вслух, так что я выучила их просто наизусть: и лентяй, и бездельник, и днём спит, и не говорит, куда уходит. Что это за ответ – «в разных направлениях»? И она ему жизнь отдала, а что она видела? Нет, дальше так жить нельзя…
Папа маминых недостатков не перечислял, только вдруг бледнел, медленно, спокойно заматывал шарфик и тихо закрывал за собой дверь квартиры. И неизвестно было, вернётся он через полчаса, вечером или на другой день. Спрашивать в такую минуту мы его не решались.
Кончились наши задушевные разговоры на кухне по вечерам об устройстве мира. Я стала замечать то, на что раньше не обращала внимания. Ну зачем, например, он так много ест? Ночью встаёт и печёт блины. На сливочном масле. А Толька там мотается по общежитиям, по приятелям, без денег, голодный… И вообще, все эти разговоры насчёт того, чтобы «стать человеком»… Сам-то он кем стал? Пенсионером?
Идти домой не хотелось.
Толя вскоре женился, но как-то безрадостно. О свадьбе рассказывал уклончиво: «Ну что, повеселились, поубавили материальных ценностей. В конце вечера я, понимаешь, напился. Выдал ноль программы, убрал шасси и вырубился».
Учиться ему в последнее время было совсем уж некогда, пришлось срочно сочинять причины для академического отпуска. Отпуск дали, пожалели выгонять. Куда-то он устроился работать временно.
Мама совсем извелась. В доме никто уже не шутил. А мы с отцом перестали разговаривать.
Честно говоря, в те дни мне было не до семейных неприятностей – хватало своих.
Я наконец встретила такого, которого, пожалуй, не спустил бы с лестницы даже папа. Но знакомить его с родителями не торопилась – всё было так сложно, запутано, неразрешимо…
Как известно, ежедневные свидания отнимают уйму времени.
– Куда ты уходишь? – трагическим голосом спрашивала мама.
Но теперь я не могла себе позволить открыто и честно идти по пути безобразий. Слишком уж серьёзно всё это для меня было. Я выкручивалась. Я выдумывала что-то несусветное и всё равно уходила.
В тот вечер уйти мне не удалось. Папа просто заставил меня остаться. Ему надо было поговорить со мной серьёзно.
Я не помню начала разговора. Папа изобличил меня во лжи, совершенно справедливо, конечно, и стал ждать, что я раскаюсь.
Но я не раскаялась.
– Кем же ты станешь, – спросил он меня устало, – если уже сейчас так можешь?
Я взглянула на часы: всё, поздно… И почувствовала, что как будто с горы слетаю; помню, как стою я против него и, уже не сдерживаясь, вежливо спрашиваю:
– А позволь узнать – ты сам… Кем ты стал? Что ты сделал в жизни сам-то?
– Как что? – говорит он, оглядываясь, и опускается в кресло. Жёлтый свет торшера беспощадно высвечивает его внезапно постаревшее лицо.
– Да, что? Кто ты такой? Ты – никто, пустое место. Только требуешь от всех, а сам… лежишь целыми днями.
Глаза его умоляли: остановись, дочка! Но где уж мне было остановиться…
Когда я замолчала, он тяжело поднялся, подошёл к своему несгораемому ящику – никто в семье никогда не видел, что там. Набрал какой-то номер. Крышка бесшумно откинулась. Медленно поискал что-то, вытащил, захлопнул крышку.
– На, это я тебе дарю…
Это была вырезка из журнала. Называлась она «В первобытном обществе».
А на картинке рослый потомок с роскошными бицепсами обрушивал на голову постаревшего седого родителя огромный каменный топор.
Прошёл месяц. Однажды папа собрал чемодан и сказала маме, что поедет отдохнуть. Адрес сообщит позже.
На меня надвигалась сессия, дома я бывала мало. Уходила в библиотеку восстанавливать душевное равновесие. А чаще – вовсе не в библиотеку.
Мама его не провожала, а я даже не попрощалась.
Мы сидели все вместе на кухне: я, мама, Тосик и его зеленоглазая жена – и пили чай.
Мама была так счастлива, что видит своего исхудавшего и поумневшего сына здесь, дома, при себе, что никаких лишних вопросов не задавала.
В прихожей звякнул звонок, и я выскочила открывать.
На площадке стоял незнакомый человек. Выражение его лица мне не понравилось.
– Распишитесь, – сказал он. – Сначала тут адрес напутали… Но вы это… В общем, телеграмма шесть дней вас искала.
Я расписалась, и человек пошёл вниз по лестнице.
Потом разорвала белую полоску.
«Отец скоропостижно скончался инфаркта тчк приезжайте хоронить тчк адрес город Красный Холм Боровая 16 Горбунов».
Ехать было поздно.
Почти год говорить об отце я не могла. Ни с кем.