Вот взяли вы в руки 34-й том… Но прежде чем начать его читать, представьте себе отчетливо: все, что есть в этом томе, написано Лениным в подполье. Сто десять дней находился Ильич в подполье, и это в такие-то горячие дни! Легко ли было пламенному оратору, трибуну обращаться к партии, к массам лишь письменно, легко ли было развивать и доказывать свои мысли, не видя слушателей, не ощущая их живой реакции! Вот почему строчки тома подчас такие нервные, напряженные. Иногда на одной странице Ильич по 3, по 4 раза повторяет одну мысль или даже фразу. Не всем понятное слово тут же, в скобках, разъясняет. В особо важных случаях нанизывает определения одно на другое, чтобы только поняли, и поняли так, как надо. Часто создается впечатление, что это речи, записанные на магнитофон (как будто он тогда был!). Оценки порой очень резки: «…пропускать такой момент и „ждать“ съезда Советов есть
Тяжело было Ильичу в те дни: спать приходилось (если вообще приходилось) на чердаке, в шалаше, на газетах, постеленных на полу… Постоянная смена «квартир»… Писал на коленях, на пеньке, донимаемый комарами… И когда на очередной конспиративной квартире ему довелось писать при керосиновой лампе, это воспринималось уже почти как чудо цивилизации. Но это все еще были трудности на уровне быта, к которым Ильич в общем-то всегда относился спокойно. Но вот попробуйте сосредоточиться над статьей, когда надо прислушиваться к каждому шороху, к каждому незнакомому голосу – ведь в любой момент могут нагрянуть и арестовать. Еще бы: за голову Ленина обещано вознаграждение в 200 тысяч рублей золотом, 50 офицеров ударного батальона поклялись найти Ленина или умереть, по следам Ильича рыщет собака-ищейка Треф.
Написала я все это и – немного испугалась: а не получилось ли, что взволнованность 34-го тома я хочу объяснить якобы боязнью Ильича за свою жизнь? А это было не так, ну просто совершенно не так. Свою личную опасность Ильич воспринимал без страха, относился к ней как к неизбежному спутнику жизни профессионального революционера. Обо всех поворотах его личной судьбы за те три с половиной месяца, обо всех опасностях мы узнаем из воспоминаний других, тех, кто был в то время связан с Ильичем, кто обеспечивал ему убежища и связь с жизнью. Сам же Ильич о своем вынужденном заточении высказывается довольно спокойно и даже с юмором. Например, в конце статьи «О компромиссах» читаем: «Предыдущие строки написаны в пятницу, 1-го сентября, и по случайным условиям (при Керенском, скажет история, не все большевики пользовались свободой выбора местожительства) не попали в редакцию в этот же день» (т. 34, с. 138). В другом месте: «После июльских дней мне довелось, благодаря особенно заботливому вниманию, которым меня почтило правительство Керенского, уйти в подполье» (т. 34, с. 322). Или вот: «На пленуме мне, видно, не удастся быть, ибо меня „ловят“» (т. 34, с. 434). Видите, как просто, словно о деле житейском – «меня ловят»! Дескать, возмущаться здесь нечем, а просто надо учитывать – и только.
Нет, не о своей жизни волновался Ильич, а о судьбах революции. И даже когда он вспоминал о том, что и на самом деле ему грозит вполне реальная опасность, то и тогда он в первую очередь думал о спасении своей работы. Сразу после событий 4 июля он, первым понявший всю опасность положения, написал в записке к Каменеву: «Entre nous: если меня укокошат, я Вас прошу издать мою тетрадку: „Марксизм о государстве…“» (т. 49, с. 444). (Как частное, это письмо помещено не в 34-м томе, а в 49-м).
Вот так спокойно писал Ильич о возможности своей гибели, не удостаивая свою персону даже словом «убьют», а всего лишь шуточным «укокошат». Но, к нашему счастью, его не «укокошили», и он сам превратил свои записки в великую книгу «Государство и революция». И писал ее… тоже в августе – сентябре 1917 года! Да как же это? Когда он нашел время, где брал силы?
