Когда пишут о ленинской преданности революции, часто цитируют слова меньшевика Дана. Напомню их, они и в самом деле весьма колоритны: «…нет больше такого человека, который все 24 часа в сутки был бы занят революцией, у которого не было бы других мыслей, кроме мысли о революции, и который даже во сне видит только революцию. Подите-ка справьтесь с ним»[25]. Мне раньше казалось это странным: как же так, враг хвалит, а мы принимаем его слова за чистую монету, цитируем? Уж нет ли здесь какого подвоха? Поразмыслив, поняла: подвох действительно был, но со временем он как-то улетучился. Тут еще сыграла роль наша дурная привычка выдергивать цитаты из контекста, а потом уже и вообще цитировать не по первоисточникам, а переписывать цитаты друг у друга. Вот сейчас я приведу это место из воспоминаний целиком, и вы увидите, что меньшевик Дан и не думал восхищаться Лениным.
Мария Ильинична в воспоминаниях рассказывает о том, как в 1910 году на Копенгагенском конгрессе меньшевики ополчились против Ленина. Так вот, Дан тогда сказал: «Какое счастье было бы для партии, если бы он куда-нибудь исчез, испарился, умер…» Дальше я цитирую слова самой Марии Ильиничны: «И когда одна старая партийка автору этих словечек, Дану, сказала: „Как же это так выходит, что один человек может погубить всю партию и что все они бессильны против одного и должны призывать смерть в сообщницы?“ – он со злобой и раздражением ответил буквально следующее…» И вот здесь и были приведены те слова Дана, которые у нас обычно и цитируются. Как видим, Дан желал Ленину смерти, говорил о нем со злобой, какое уж тут восхищение! Но если внимательно приглядеться даже к той, усеченной, цитате, то и из нее видно, что Дан считал Ленина попросту фанатиком! Эдаким одержимым сверхчеловеком, который шел напролом, ни с чем не считаясь, никого не жалея, дескать, подавай ему революцию любой ценой, и баста!
Такое отношение к Ленину с удовольствием взяли в свой арсенал и современные советологи. В самом деле, фанатизм – это предельное выражение субъективных устремлений. А отсюда рукой подать до мысли, что-де революция – не результат объективного развития общества, а печальное следствие деятельности одного фанатика.
И еще: раз уж мы уделили такое большое внимание словам Дана, то нельзя ведь и не признать, что фактическая сторона была подмечена им довольно точно. Да, действительно, с Лениным трудно было справиться, действительно, он был весь поглощен революцией, только это было не фанатизмом, а любовью! Большой, пламенной, настоящей любовью, с которой и в самом деле трудно справиться.
Когда революция на гребне, тогда многие кричат: «Виват!» Но едва только реакция поднимет голову, как иные из кричавших тотчас начинают стонать, мол, не надо было за оружие браться. Так что настоящая любовь проверяется не в дни побед, а в дни поражений. Владимир Ильич не впадал в уныние даже в самые мрачные дни реакции, даже в самые тяжкие дни поражений. Лишь только он начинал чувствовать, что революция захлебывается, идет на спад, он уже работал над извлечением уроков, над подготовкой к следующей революции.
Для любви есть и еще одна серьезная проверка: это когда предмет любви поворачивается к любящему своими неприглядными сторонами. Ленин и здесь был стоек. Его любовь к революции ни в коей мере не была слепа, не застила ему глаза, не вынуждала его все видеть в розовом свете. Да, революция – праздник, это, так сказать, ее основной тон. Но было и много оттенков, вплоть до уродливых, отвратительных, было много всего того, что мы обычно зовем «пеной», без чего, видимо, и невозможны крутые повороты истории. Люди, нестойкие в своих убеждениях, слабовольные, неспособные целиком отдать свое сердце любимой идее, часто пугаются «пены», принимая ее не за побочный продукт революционного переворота, а едва ли не за сущность. Сначала они дают себя увлечь революционной романтике, а когда в реальной жизни сталкиваются с весьма не романтичными явлениями, их революционный пыл тускнеет. В самом деле: еврейские погромы, бандитизм анархистов, черносотенцев… Потом, в годы гражданской войны, к этому еще добавились неимоверные зверства белогвардейцев, да и защитники революции не всегда оказывались на нравственной высоте. А сколько было личных трагедий: ведь поистине брат шел на брата! Все это было страшно, особенно вблизи. Мы-то узнаем обо всем этом из книг, а своими глазами видеть и не испугаться – для этого надо было иметь очень твердый стержень в жизни, очень яркий маяк.
Такой маяк дает силы не только для перенесения трудностей, но и для теоретического осмысления фактов. Он помогает понять, что то или иное явление – не случайно, а обусловлено определенными обстоятельствами, а значит, оно должно и исчезнуть вместе с исчезновением породивших его обстоятельств. Значит, надо не паниковать, а бороться с обстоятельствами.
