Видимо, не случайно эта книга включена Институтом марксизма-ленинизма в отдельный, 33-й том, делая при этом некоторое отступление от хронологического принципа. Будучи по своему характеру обстоятельным, философским, спокойно-уравновешенным научным исследованием, она резко отличается от всего, что помещено в 34-м томе. Ну просто совершенно другая тональность, другой ритм, темп, какое-то анданте посреди бушующего престо. У фантастов встречается идея, что в какой-то своей точке время может перейти в другое измерение, и человек, попав в эту точку, за крошечную долю секунды может прожить годы, а возвратившись обратно в свое время, снова оказаться в той же временнóй точке, что и до ирреального путешествия. Эта фантастическая идея поневоле приходит на ум, когда начинаешь задумываться, когда и как смог Ильич в те горячие дни написать еще и эту книгу. Да, 33-й том тоже таит в себе немало загадок, но об этом как-нибудь в другой раз. Сейчас же вернемся к 34-му: надо дослушать Аппассионату.
Если вы давно не слушали эту сонату Бетховена, поставьте пластинку на проигрыватель. Там, в аллегро, есть такое место, когда напряжение дошло, казалось бы, до предела, а тут вдруг музыка оборвалась… Томительная пауза – как затишье перед грозой… И – взрыв, четыре мощных аккорда обрушиваются на вас, и музыка, как горная река, прорвав плотину, несется уже с совершенно невообразимой энергией куда-то вдаль, в океан… Кажется, что это уже и не музыка, а само сердце композитора, сама душа его рвется ввысь.
В ленинской Аппассионате тоже взорвался аккорд, после которого уже – только жизнь или смерть. «Я пишу эти строки вечером 24-го…» (т. 34, с. 435). Долго всматриваюсь в эту строчку, осторожно трогаю ее рукой, будто дотрагиваюсь до самой Истории. «…Положение донельзя критическое. Яснее ясного, что теперь, уже поистине, промедление в восстании смерти подобно» (там же). Это – затишье перед бурей, а затем и – вот, вот он, взрыв: «Нельзя ждать!! Можно потерять все!!» (там же). «История не простит промедления революционерам, которые могли победить сегодня (и наверняка победят сегодня), рискуя терять много завтра, рискуя потерять все.
…Промедление в выступлении смерти подобно» (т. 34, с. 436). Все. Последний аккорд взят. Потрясает даже отсутствие восклицательного знака в конце. Фраза весома и неумолима. Как судьба. Как веление Истории. И – обессиленный исполнитель с отрешенными от мира глазами на минуту откинулся… Но – только на минуту: ведь завтра было 25 октября. И аплодисменты, как говорят, бурные аплодисменты, тоже были завтра, когда Ильич произнес: «Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась» (т. 35, с. 2).
Но это уже начало 35-го тома. Музыка революции продолжалась.
А пока – я зову вас снова вернуться к началу 34-го. Вот мы промчали за несколько сот страниц расстояние в три с половиной месяца, обращая внимание только на главные вехи, только на указатели – «к Октябрю». Но ведь сами знаете, настоящую музыку надо слушать несколько раз, настоящую книгу тоже тянет перечитывать…
И вот, читая 34-й том во второй раз, давайте задержим свое внимание на эмоциональной стороне. Великое дело нельзя делать с холодным сердцем. И мы увидим: да что уж там рассуждать о холодном или даже горячем сердце – Ильич был просто влюблен в революцию! И если приближаться к Октябрю нам помогала Аппассионата, то ощутить огонь любви к революции поможет Девятая симфония Бетховена. Вот почему заголовком ко второму перечитыванию я поставлю слова из оды Шиллера, которые Бетховен включил в финал своей симфонии.
Великий Бетховен своей последней, Девятой, симфонией – через века – обращается к нам. Он зовет людей к свободному братству, он мечтает, чтобы человек на земле жил благородно, достойно, счастливо. Композитор так страстно хотел достучаться до сердец миллионов, так сильно хотел быть понятым, что ему не хватило средств величайшего из искусств – музыки, и он обратился к слову. И вот – финал. Начинает его оркестр, который уже и сам говорит так убедительно, так понятно… Но нет, то, что задумал композитор сказать людям, должно быть понято всеми без исключения, и вот – вступает солист-певец. Он поет о самом чудесном, самом божественном даре – о радости. И все люди, стоящие на сцене (даже не хочется называть их – «хор»), откликаются, вдохновенно поют оду Радости:
Но Бетховен не был бы Бетховеном, если бы ждал радости для людей только как дара небес. Нет, его симфония зовет к действию, она убеждает: путь к радости лежит через труд, через борьбу. И снова на помощь музыке приходит слово:
