Но корабль, хоть и тяжелее, а продолжал маневрировать, и пушки продолжали бить. После очередного разрыва погасли лампы, и вдруг обозначились в борту несколько светящихся штрихов. Осколки, поняла Раиса, попадания в корабль.
— Все… — дрогнул чей-то голос рядом с ней. — Сейчас вжарит еще раз — и к рыбкам.
Раиса здоровой рукой ощупью дотянулась до руки говорившего и горячие, влажные от испарины пальцы крепко стиснули ее ладонь.
— Тихо, тихо, — проговорила она, не очень уверенная, что в общем шуме ее могут услышать. — Ну что ты, родной? Выберемся. Гляди, сколько идем уже и все целы.
“Почему я не боюсь?”
На суше Раиса пережила не одну бомбежку, и все они в сравнение не шли с тем, что творилось сейчас вокруг их корабля. Но там глубинный, тяжелый страх заставлял вжиматься в землю. Как под Воронцовкой. А здесь, в треске переборок, ощущении близкой пучины, где смерть наверное несравнимо ближе, чем когда-либо, страха нет. Только боль в правом плече и давящая усталость. Уснуть бы сейчас и неважно, на каком свете проснешься, да рука не даст. И почти сразу же, сильнее боли, она ощутила отчаянную досаду и злость на собственное бессилие. Ни черта сделать не может! Закованная в гипс, втиснутая в угол кубрика, ничего
Она осторожно высвободила руку из чужих, судорожно стиснутых пальцев, погладила соседа по запястью, привычным движением поймала пульс. Частит, очень нехорошо частит. А ну как кровотечение открылось от этой болтанки? Хотя нет, скорее нервы не выдержали, да и швыряет корабль так, что и здоровому с непривычки худо будет. Намучался парень. Обещали, отправим на большую землю, к врачам, все хорошо будет. А тут поди доберись еще туда живым.
— Ничего у них не выйдет, хоть лопнут! — она хотела бы говорить уверенно и громко, но выходил придушенный шепот, каждое слово отдавалось болью в груди. — Не выйдет же, скажи, братишка? — позвала она моряка и, молодец парень, ее сразу понял. Подхватил, что немцы уже обломали о них зубы, да, ход малость потеряли, но дойдем, непременно дойдем, ведь здесь, на “Ташкенте”, такой капитан, которому черт не брат!
Название корабля, наконец услышанное, придало Раисе какой-то беспричинной бодрости. Вспомнился Толя Зинченко, вчерашний студент, рисующий “Ташкент” на обложке отчета. Инкерман. И продолжая успокаивать остальных, стараясь говорить яснее, чтобы ее было хоть сколько-то слышно, Раиса начала читать все, что приходило на ум, все, о чем просили ее недавно там, в штольнях, что застряло в памяти из последней, кажется, прочитанной книги. “Может, действительно последней. Но теперь неважно”.
По рыбам, по звездам
Проносит шаланду:
Три грека в Одессу
Везут контрабанду.
Рыбы, звезды, лихие контрабандисты. Неважно что, лишь бы о море. Как наяву Раиса видела палату в Инкермане, таком надежном, как казалось тогда, подземном городе. Выздоравливающие слушают, как она читает. И лейтенант Кондрашов улыбается от уха до уха, он любит, чтобы стихи были про море.
Ей не хватало ни дыхания, ни голоса, но кажется, ее все-таки слышали. Или хотя бы смотрели. А Раиса задыхалась, но продолжала строчка за строчкой, как молитву, сама на минуту поверив, что пока она читает, они не потонут.
“Так бей же по жилам, / Кидайся в края,/ Бездомная молодость,/ Ярость моя!” — шептала она и девушка рядом подхватила, хотя голос ее дрожал: “Чтоб звездами сыпалась/ Кровь человечья, / Чтоб выстрелом рваться/ Вселенной навстречу”, а потом моряк сказал: “Молодец, сестренка! Настоящая морячка! Молодцы, девочки, хорошие мои! Не боись, мы заговоренные. Не потонем”.
Взрывы и стрельба прекратились. Корабль шел прямо, то кренясь, то выравниваясь. Моряк, так и не сосчитавший все бомбы, выговаривал кому-то: “Чего ты мне под руку полез! На двести восьмой сбился! Смотри, вот, наша морячка — стихи читает, улыбается. Тоже ранена, между прочим. А ты раскис.”
От нового тяжкого удара корабль содрогнулся, как ни разу до того. В его стальных недрах будто что-то лопнуло или надломилось. Тут же начало кренить на нос, медленно, но неотвратимо. За переборками послышался шум, выкрики. Потом дробный топот множества ног.
— Все-таки, зацепило нас, — произнес моряк. — Черпнули водицы.
И почти сразу, как в ответ на его слова, девушка вскрикнула: “Вода на полу!”
Резко распахнулась дверь, полосы от ламп расчертили кубрик, и строгий голос с тем спокойствием, с каким на операции говорят “Пульса нет”, произнес:
— Товарищи, корабль получил повреждения, но продолжает следовать своим курсом. Для обеспечения живучести вам надо перейти из кубрика на корму. Сейчас вам помогут.
Раиса считала себя ходячей и хотела было выбраться сама, но не смогла даже встать. Едва она приподнялась, опираясь на здоровую руку, как боль сжала грудь тисками. Кто-то вынес Раису наружу на руках, Кажется, тоже была женщина — остался в памяти ласковый, грудной голос, повторявший: “Ничего-ничего, все уладится. Скоро в Новороссийске будем”.
