Наверху едко пахло порохом, но ни дыма, ни пожара не ощущалось. Только ветер свистел, он показался Раисе совершенно не летним, холодным и пронизывающим. Люди на корме и на всех палубах огромного корабля лежали, сидели, стояли почти впритык друг к другу. Военные и гражданские. Раису затиснуло меж них так, что не двинешься, и хорошо, что она могла сидеть, а не лежать, а то совсем стало бы трудно дышать.
На коленях у нее кто-то лежал, чтобы увидеть его, Раисе пришлось бы наклониться, но даже подумать об этом было больно. Она тронула его лоб и пальцы нащупали повязку. Собрат по несчастью. “Вот так глядеть на тебя и помирать не страшно”, - сказал он, и по голосу Раиса узнала — тот самый летчик, ее сосед по кубрику. И тотчас другой знакомый голос откуда-то справа отозвался: “Типун тебе на язык, авиация! Новороссийск недалече, повоюем еще!” Моряк, считавший взрывы, тоже оказался рядом.
Корабль сидел в воде так глубоко, что волны вскипали у бортов совсем близко, и казалось, что над водой осталась одна палуба. Но он все же шел. Люди на палубе сидели тесно, не повернешься, но ни паники, ни суеты не было. Повернув голову, Раиса увидела женщину с тремя детьми, двое мальчишек-погодков, лет пяти-шести уцепились за мать, а третьего, грудного, она держала на руках. Младенец приоткрывал рот, но не кричал. Раиса успела испугаться, не задыхается ли он, и в следующую минуту поняла, что малыш просто сорвал голос.
Но зенитки ощетинились в небо и расчеты стояли у орудий наготове. Вокруг густо валялись пустые гильзы. Несколько женщин, гражданских, выискивали среди них уцелевшие нестреляные снаряды, что дали осечку или были отброшены в горячке боя вместе с заевшей обоймой, или закатились под надстройки, и подавали их зенитчикам. Все кто может — при деле. И опять Раису обожгла досада. Честное слово, в бою сгинуть не так обидно, как беспомощной! Она только и может сейчас, что ждать, выберутся или нет.
В бездонно синем, будто вымытом небе снова и снова появлялись черные крестики. Приближаясь, они росли и показалось, что обозначатся еще с Ишуни памятные силуэты вражеских самолетов, с изломанными крыльями и торчащими шасси — но нет, зрение подвело. Эти были другие, больше, двухмоторные, и они не валились на головы, завывая сиренами. Бомбардировщики раз за разом пикировали на корабль, стремясь добить его. Они образовали в воздухе подобие цепи, которая самым краем пыталась хлестнуть по палубе. Но снова и снова бомбы сыпались в воду. Совсем рядом. Вплотную к бортам. Но в воду.
“В море спрятаться не за что”, - вспомнился Раисе давний разговор в палате. На корабле — тем более. На земле хоть укрыться можно. Любая лощинка, любая ямка спасет. А здесь ты как на ладони. И кажется, что все бомбы летят именно в тебя.
Сидящая рядом женщина пригнулась, пытаясь закрыть и младенца, и остальных двух детей. Корабль, словно специально, прошел сквозь водяной столб от бомбы. Как под соленый дождь попали. “Что же морская вода делает с гипсом? Выживем — узнаем”.
— Промазали! — летчик тоже старался не терять бодрости. — Это не “лаптежники”, им целиться сложнее! Хоть бы нам снарядов хватило, глядишь, отобьемся еще.
Кажется — или зенитки стали бить реже? Судя по тому, как сжимает кулаки моряк, считавший бомбы, действительно, реже. Не зря же последние снаряды собирали по палубе!
Раисе отчего-то очень ясно представился их учебный лагерь на Федюхиных высотах. Палатки, смешливые девчата, не знающие еще, какой может быть война. Живая Наташа Мухина, которая не умеет ползать по-пластунски, зато быстро учится накладывать повязки. Чай у огромного самовара, “сказка на ночь”. Кажется, не было на земле места, где Раисе было бы так спокойно и легко, как там. И уже не будет.
“Самолеты прямо по носу!”
Голос матроса-сигнальщика кажется, услышали все, кто был на корме, и этот выкрик выдернул Раису из оцепенения, из таких спасительных, как думалось, воспоминаний. Она подумала, что это уже наверняка конец и снова удивилась, куда подевался страх. Наверное, на него просто не осталось сил. "Хоть бы сразу". Раиса не выдержала и закрыла глаза, чтобы не видеть, как они приближаются.
И почти сразу же, сквозь свист ветра и грохот тот же голос выкрикнул хрипло, с отчаянной радостью: “На-а-а-аши!”
Не в силах подняться, обе ноги у него были в гипсе, летчик оперся на руки и задрав голову уставился вверх, туда, где воздух звенел и гудел от звука моторов.
— Ребята! Ребятушки! Братцы! — лицо его просветлело, — Не подведите, родные! “Пешки”! Это наши самолеты. Сейчас они фрицам всыпят, не сунутся!
Два самолета, каких Раиса еще никогда не видела так близко, большие, со странными широкими хвостами, понеслись прямо на немцев, у их носов что-то сверкнуло — открыли огонь, догадалась она. И немцы шарахнулись. Их было больше, но связываться с неожиданными заступниками "Ташкента" они не решились, наспех скинули бомбы и поспешили убраться восвояси.
