Ах, вот оно что! Да, понятно, почему к нему так легко привыкнуть…
— Пальцами на правой руке пошевели. О, шевелятся, теплые. Сосуды целы, нервы целы.
В перевязочную несут, подумала Раиса. Рентген бы надо сделать… Но где его возьмешь теперь?
— По уму, тебе бы сейчас рентген сделать. Но придется обойтись.
Холод ножа по шее. Хорошая была гимнастерка, а тут по всей руке распорота. Зашивать неудобно будет потом. “Ой, я же при нем почти голая теперь. Глупости какие. А то он женщин не оперировал!”
— Повезло.
При этом знакомом слове почему-то захотелось смеяться. Странно и неловко даже. Только что от боли сознание теряла, а теперь весело, губы сами собой в улыбку расплываются. “Повезло”. Опять ей, выходит, повезло.
— По гимнастерке поглядеть — тебя размолоть должно было в труху. Ан нет, перелом, конечно, со смещением, но локоть не зацепило, и кожа цела, так что прогноз с осторожностью благоприятный. Так, погоди, ты раньше морфием не баловалась?
— Да что ты!
— Значит, просто реагируешь остро. Ничего страшного, пометим в карте — морфия тебе нужно чуть меньше, чем на вес положено.
— Что там у меня?
— С рукой — закрытый перелом со смещением, ничего особенного, надо еще ребра посмотреть.
“Ой, он же сейчас с меня совсем одежду срежет!” — Раиса попробовала здоровой рукой натянуть на себя простыню.
— Ну, и ребро, как минимум, одно треснуло. Да ладно, Раиса, тебе там стесняться нечего! Сейчас Вера тебе руку подержит, грудь забинтуем, потом гипс, и вечером отправим…
— Куда?
— В глубокий тыл. Переломы сращивать.
Раиса хотела что-то возразить, но отвлеклась на ощущение от рук, обходящих ее тело с бинтом. Потом, когда руку ей временно укрепили в “крамере” и понесли, она хотела что-то сказать, но никак не выходило, мысли путались, а там и уснула.
Проснулась Раиса с твердым намерением потребовать, чтобы ее оставили здесь. В конце концов, это же не ранение. Но почти сразу неловко двинулась, ойкнула и тут же получила укол морфия. Доза, верно, была поменьше, но желание чего-то требовать и добиваться ушло. А пришла мысль, что она все-таки не права. Кости срастаются долго, а на новом месте тесно, чуть не на голове друг у друга живем и работаем. И раненых столько, сколько их, наверное, в ноябре не было.
Но сразу вслед за тем, сквозь сон, сквозь обезболивающее ее вдруг как холодом пробрало: в тыл — значит насовсем. Из остающихся здесь она больше никого не увидит. Хорошо, если до конца войны. А очень возможно, что и никогда. Ей отчаянно, до кома в горле захотелось успеть увидеть еще раз всех — Алексея Петровича, Верочку, Олю, Астахова. Своих товарищей, ставших для нее за эти месяцы почти семьей.
Огнев появился только перед тем, как их всех отправляли. Раисе очень хотелось сказать ему что-то, попрощаться, но она все никак не могла найти нужных слов. Наконец, улучив момент, она взяла его за руку.
— Я вас найду потом, — прошептала Раиса, стараясь, чтобы он не заметил в ее голосе слезы. — Обязательно найду.
И добавила, уже про себя, не решившись сказать вслух: “Только постарайтесь остаться в живых, пожалуйста!”
В бухте, у причала, когда соленый ночной ветер трепал ее волосы, пока носилки несли по сходням на борт, Раиса подумала, что в сущности, на этом все может кончиться и для нее. Если их атакуют в море, если начнут тонуть, с такой рукой ей нипочем не выплыть. Но это не испугало, не вызвало даже волнения. Просто еще одна вещь, которую следует учесть. Как риск вторичного кровотечения после тяжелой операции.
Очень странно и непривычно было чувствовать себя грузом. Вот Раису бережно погрузили, отвезли, сгрузили… “Как бандероль с вазой”, - подумалось ей. Потом занесли на необъятно-огромный в полумраке корабль. Столько раз видевшая их в гавани, сопровождавшая раненых, она ни разу не была на борту. Дорога в порт запомнилась смутно и более-менее осознала себя Раиса уже внутри. Так вот как выглядит настоящий кубрик, на корабле, а не то, что им в Инкермане звали. Небольшое помещение с единственным иллюминатором и койками в три яруса. Устроили ее аккуратно, полусидя, как и полагается. И тут же, минуты не прошло, а народу столько, что свободного места осталось всего-ничего, едва протиснуться между носилками. Даже на полу лежат люди.
Сначала показалось, что она здесь единственная женщина, это не смутило, просто удивило. Потом разглядела еще двоих, гражданских, пожилую, с загипсованными ногами и сидящую у ее изголовья прямо на полу молоденькую девушку, видимо, дочь.
"Как бы я здесь работала?" — подумала Раиса и удивилась, что все еще рассуждает как медработник, будто ее перевели сюда на службу, а не эвакуируют на материк с загипсованной рукой. Рядом кто-то тоже с рукой на перевязи, но не в гипсе, только “крамер” наложили и то кое-как. Раиса решила, что непременно об этом доложит, едва появится хотя бы санитар. Нельзя же так, товарищи!
