Любимый незнакомец полностью

Мэлоун скинул пальто и шляпу, закатал рукава, надел фартук. Он повернулся к Дани спиной, чтобы она завязала фартук у него на спине, а потом помог облачиться и ей.

– Зачем? – прошептала она, уткнув подбородок в грудь, пока он затягивал тесемки ее фартука. – Зачем Мясник делает то, что делает?

– То, что вы чего-то не понимаете, еще не значит, что в этом и правда нет смысла, – парировал Мэлоун.

Она быстро взглянула на него через плечо и заученным ловким жестом повязала волосы шарфом.

– Так всегда говорила моя мать.

– Да-да. Она научила этому вас, а вы сказали это мне, когда вам было десять лет. И я не забыл ваши слова.

– Я вам это сказала?

– Да. Сказали.

– Какой я была умницей, – ухмыльнулась она и взглянула на него.

Он лишь чуть приподнял в легкой полуулыбке уголок левой губы.

– Да. Вы были умницей. И остаетесь ею. Вы слишком умны для парней вроде меня.

Она уловила в его словах двойное значение, но решила не обращать на это внимания.

– Только ленивые говорят, что в чем-то нет смысла, – продолжал он. – Так говорят побежденные. Полицейские слишком часто так поступают. Моя работа состоит в том, чтобы найти этот смысл. Сделать понятным непонятное.

Она кивнула, соглашаясь.

Лишь после того, как они одели половину покойников, ее мысли снова вернулись к Безумному Мяснику.

– А в его поступках вы нашли смысл? – спросила она. Мэлоуну явно не нужны были пояснения.

Он перевел на нее мрачный взгляд своих темных глаз:

– Нет. Но я точно не стану исключать никаких вариантов.

– Его называют чудовищем.

– Да.

– Безумцем.

– Да. Но в нем есть не только это.

Она ждала от него пояснений.

– Его никогда не отыщут, если станут искать чудовище. Этот вариант слишком очевиден и слишком прост.

Она молчала, и он продолжил:

– Вы когда-нибудь рассматривали картину вблизи, так, чтобы видны были одни только пятна цвета и мазки кисти? Тысячи пятнышек и мазков, слои краски… но потом вы отступаете назад и видите, как все эти бесформенные детали складываются в картину?

– Да.

– Так вот… я говорю примерно о том же. Порой мы рассматриваем детали, уже заранее представляя себе картину. Нам кажется, что мы знаем, что именно ищем.

– Мы ищем чудовище, но забываем о человеке?

– Именно так.

– Но ведь… если верить газетам, сейчас проблема в том, что подозреваемых вообще нет. Никто не может понять, что за человек это делает.

– Не уверен, что кому-то действительно хочется докопаться до правды, – пробормотал он. – Так куда увлекательнее. В газетах полно предположений. Предположения – это вредная информация. Вредная информация хуже, чем полное отсутствие информации. От вредной информации мы слепнем и, даже столкнувшись с правдой лицом к лицу, ничего не замечаем.

– А как быть с чувствами? Чувства – это тоже вредная информация? – спросила она.

– Порой чувства – худшая информация из всех возможных. Потому что мы к ним привязаны. Если вы решите заниматься этим делом вместе со мной, вам придется полностью отключить свои чувства.

– Вы так и поступаете? – спросила она.

– Да. Именно так.

– Как удобно, – тихо заметила она.

– Пожалуй. Это умение спасало меня от смерти столько раз, что я даже считать перестал. Оно сохранило мне жизнь. А я полагаю, что жить все же гораздо удобнее, чем лежать в гробу.

Она ослабила завязки на фартуке и сняла с головы шарф, обдумывая его слова. Мэлоун высвободился из фартука и принялся мыть руки над маленькой раковиной. Оба молчали.

– Вы говорите, что отключаете чувства и это помогает вам выжить. Но мне не кажется, что это вся правда, Майкл. К тому же… лишенный чувств человек не слишком отличается от мертвеца, – проговорила она, запирая дверь морга.

Он вздохнул:

– Дани Флэнаган, у вас слишком мягкое сердце.

– Хм-м. Пусть так. Но может статься, что у вас сердце чересчур твердое. – Она чуть улыбнулась, чтобы ее слова не прозвучали слишком сурово. – На деле чем мы тверже, тем легче разбиваемся вдребезги. Чтобы не согнуться от ударов судьбы, нужна толика мягкости.

Когда они, закончив работу, вышли из морга, до его еженедельной встречи с Элиотом оставалось еще два часа. На прошлой неделе встречу пришлось пропустить, потому что Несс был занят, и они лишь коротко поговорили по телефону наутро после того, как Мэлоун вернулся в Кливленд. Элиот с интересом расспрашивал о поездке на поездах и о некоей мисс Даниеле Кос, которая звонила ему в большой тревоге, но подробно ни одну из этих тем они так и не обсудили. Телефонный разговор был поверхностным и кратким, как и всегда, но им предстояло о многом поговорить при встрече, и Мэлоун внимательно следил за временем.

Они с Дани решили зайти в клинику доктора Петерки и расспросить о квартире на втором этаже. В этой квартире они собирались побывать накануне ночью, но у них ничего не вышло. О прошлой ночи он не готов был ни думать, ни говорить. Дани тоже явно не хотела поднимать эту тему.

Когда они вошли в небольшой зал ожидания, женщина за стойкой как раз красила губы. В помещении пахло хлоркой и дешевой туалетной водой. Он решил, что запах туалетной воды исходит от женщины. Та даже не потрудилась их поприветствовать.