Она прислушалась, но образ остался прежним.
– Я вижу только Чака и Грифта.
– Нам где-то встречалось имя Уильяма Чарльза Гриффитса, то ли на чеке, то ли в телеграмме, – заметил Мэлоун. – Попросите детективов все перепроверить.
Ближе к ночи ей удалось выудить из сероватой вязаной шапочки, грязной, украшенной кисточками, имя и целую серию образов, которые светились чуть ярче и дольше, чем остальные.
– Она пела, когда оставалась одна. Псалмы. Она любила псалмы. Знала, что ей не подобает – она всегда была грешницей. А псалмы – они только для тех, кто верит. Порой она пела псалмы, когда бывала с мужчинами. Иногда мужчины смеялись, будто она им воспевала хвалу. Но чаще они велели ей прекратить. Псалмы нас обнажают. Голым мужчинам не хочется выставлять напоказ свою душу. – Она говорила быстро, почти захлебывалась, стараясь пересказать все, что ей принесла волна, пока та не разбилась о берег и не отхлынула.
– У нее есть сын, уже совсем взрослый, но она никому про него не рассказывает. Они решат, что она уже старая, а ей нужно быть молодой и красивой… Такой же, как ее имя. Роуз. Ее зовут Роуз Уоллес. Выглядит она лучше, чем белые девушки. Ее кожа стареет медленнее. И тело тоже. Но внутри она ощущает себя старухой.
В комнате воцарилось молчание, пока она гналась за потоком, но он исчез так же быстро, как и набежал.
– Почему от каких-то вещей получается узнать больше? – спросил Элиот.
– Ей нравилась эта шапочка. Наверное, она ее часто носила. К тому же шапки редко стирают… а порой не стирают вовсе.
– Все эти вещи вообще не стирали, – возразил Коулз.
– Да. Но головные уборы чаще всего не стирают вообще никогда. Даже такие вязаные шапочки. Стирка не уничтожает старых воспоминаний, которые закладывались на протяжении многих лет, но от нее детали, особенности, отдельные черты часто размываются. Если вещь только что выстирали, мне чаще всего остается одно только ощущение – даже не запах – человека, которому вещь принадлежала.
– Значит, какие-то вещи… могут рассказать больше?
– Да. Обувь. Верхняя одежда. Головной убор, в котором человек ходит каждый день. К тому же шляпу или шапку надевают на голову, туда, где сосредоточены все наши мысли. Подушка тоже может о многом поведать. Или платок, носовой платок, который год за годом носят в одном и том же кармане.
Мэлоун заерзал на стуле.
– Одни ткани могут рассказать больше, другие – меньше. Хлопок разговаривает легко. Он все впитывает. Шелк застенчивее – он липнет к телу, но шелковая ткань очень нежная, а плетение у нее плотное, и он ничего не впитывает.
– А кожа? – заинтересованно спросил Несс.
– Кожа требует времени. Она толще. Но, возможно, я могла бы что-то узнать по ремню, который человек долго носил. Или по кобуре.
– Даже по пустой? – недовольным тоном осведомился Коулз. – Элиот носит кобуру, но пистолета в ней никогда нет.
– Дай мисс Кос свою кобуру, Элиот. Пусть она расскажет нам о тебе, – предложил Мэлоун.
– Я ни за что не подпущу вас к себе, мисс Кос, – сказал Элиот, и легкая улыбка заиграла у него на губах. – Вы произвели на меня сильное впечатление.
– Спасибо. Осталось что-то еще? – Она отчаянно надеялась, что больше ничего не осталось. Голова у нее болела, желудок лип к спине.
– Всего одно. Семнадцатого января на пустом участке на Восточной Шестьдесят пятой улице, неподалеку от Ослиного холма, нашли окровавленную женскую одежду. Среди вещей было пальто. Люди не бросают свои пальто просто так. И обычно не заливают их кровью. Мы ждали, когда появится тело.
– И тело появилось, – сказал Коулз. – Помните Жертву Номер Десять?
– Мы не знаем, действительно ли эти вещи связаны с Мясником. Но… вдруг вы поможете нам разобраться? – спросил Несс.
– Хорошо.
Коулз подошел к коробке, стоявшей на самом краю стола, и вытащил черное пальто. Он положил пальто перед Дани, а потом достал из коробки черную шляпку-колокол. Вещи местами затвердели, хотя она и не смогла разобраться, от крови или от грязи. Она закрыла глаза и постаралась унять сердцебиение, сосредоточиться, чтобы вслушаться в последний раз.
– Не делайте того, что вам не хочется, Дани, – тихо напомнил Мэлоун. – И не забывайте выпускать ткань из рук.
Она робко коснулась пальто и в тот же миг ощутила запах угля и газетной бумаги, резкий, острый, с примесью… хохота.
– Он думает, что это смешно. Он оставляет эти вещи для вас, мистер Несс. А еще оставляет множество забавных подсказок, но на самом деле они ничего не значат.
– Дани? – настороженно вскинулся Мэлоун.
– Кто? – спросил Несс.
– Не знаю точно. Я просто ощутила веселье и увидела ваше имя в газетах.
И чернила, и хохот уступили место новым, куда более сильным впечатлениям.
– Они принадлежали Фло Полилло, – сказала Дани. Она ощутила усталость и жажду, которые испытывала женщина. Но оба чувства здорово застарели. Им было много-много лет. В этом пальто она пережила череду мучительных, выжженных жаром дней. Дани заставила себя не выпускать пальто из рук, пока не удостоверилась, что больше ей ничего не увидеть. Тогда она взяла шляпку.
