Мне едва удалось себя пересилить и взглянуть на Итачи. Он смотрел на меня настороженно, но держался с завидным спокойствием, словно его больше заботило моё молчание, а не слова, что я сказала до этого.
— У меня… нервная анорексия, — в горле резко пересохло, а язык едва не прилип к нёбу. — Я уже год прохожу лечение. Вроде как успешно, но врачи ни в чем не уверены.
Он кивнул, будто слышал это признание уже не в первый раз. Как если бы я просто рассказывала, как прошел вчерашний вечер, а не делилась чем-то таким, о чем лучше вообще помалкивать. Это было странно, даже обидно, ведь я ждала другой реакции: шока, сочувствия, раздражения… Да чего угодно, но не будничного хладнокровного спокойствия.
— Не знаю, сообщу ли я что-то новое, — тихий голос сэнсэя прервал поток моих тревожных мыслей, и я вся превратилась в слух, — но об учениках, стоящих на таком учёте, всегда ставят в известность медработников школы, — Итачи вдруг замолчал и, на пару секунд зажмурившись, устало потёр переносицу, будто говорить ему стало едва ли не тяжелее, чем мне полминуты назад.
Я знала, что местная медсестра, Изуми-сан, в курсе моего диагноза, так что эта новость ничего во мне не всколыхнула. Мне даже приходилось с ней общаться пару раз, правда она не слишком меня мучила. Просто спрашивала, как у меня с аппетитом, просила встать на весы, что-то записывала и отпускала с миром.
Итачи сделал глубокий вдох и посмотрел мне прямо в глаза, отчего мне неволей передалось его напряжение.
— Ну, а медработники, если сочтут нужным, — продолжил он, — ставят в известность классного руководителя. — В голове что-то бахнуло, заставив всё моё естество сжаться в комок и рухнуть куда-то в пятки. Сердце замерло, разливая под ребрами неприятный холод. Он же не хочет сказать, что…
— Так ты все знал? — охрипшим от нервов шепотом спросила я, и сэнсэй коротко кивнул, поджимая губы и подтверждая мою догадку. — Давно?
Он выдержал многозначительную паузу, видимо, раздумывая, как лучше ответит, но затем без заминки выдал:
— С тех пор, как получил список класса на руки. — Мои ладони непроизвольно сжали ткань юбки еще сильнее. Так вот почему Итачи не стал меня спрашивать о причине моего домашнего обучения, когда знакомился с классом! Он просто всё знал. Знал с самого начала.
— Господи, — прошептала я, закрыв ладонями вспыхнувшее не то от стыда, не то от жгучей досады лицо. Смертельно захотелось сбежать, спрятаться, забившись куда-нибудь угол, но я сдержалась, всеми силами пытаясь собраться с мыслями, чтобы довести начатый разговор до конца. До чего же мерзко, когда ты стараешься скрыть от человека что-то нехорошее, а потом выясняется, что об этом «нехорошем» он уже давно наслышан. И уже давно наблюдает за твоими жалкими потугами скрыть от него правду.
— Я пытался тебе об этом сказать, — осторожно, почти вкрадчиво продолжил Итачи. — После пробного теста, помнишь? — День моего знакомства с Карин и неудачного первого разговора с сэнсэем, с которого я благополучно сбежала. Такое захочешь — не забудешь. — Ты не шла со мной на контакт, и я решил, что лучше тебя не беспокоить и лишний раз не волновать. И знаешь… — он вдруг замолчал, будто передумав говорить, но его сомнения были недолгими. — Я слышал, что о тебе говорили в тот день на перемене перед уроком…
Всё так же закрывая лицо руками, я отчаянно замотала головой, чтобы он замолчал. Мне совсем не хотелось слышать пересказ моего прошлого в извращенной версии Кабуто, хоть и смягченной словами Итачи.
— Я просто хотел тебя тогда поддержать, но вышло как-то неудачно, — сэнсэй чувствовал себя виноватым — это слышалось в его голосе. — Прости, что не сказал, что обо всём знаю, раньше.
Не так я представляла наш разговор, ведь извинения за молчание должен был приносить не Итачи, а я. Наверное, мне действительно было, за что обижаться и за что прощать, но я не чувствовала ни злости, ни обиды. Лишь чувство собственной вины, которое, несмотря на мою предельную честность, никуда не делось.
— Ты не злишься? — тихо спросила я, наконец, решившись на него взглянуть, на что сэнсэй вопросительно приподнял брови и чуть поддался вперед, словно пытаясь лучше меня расслышать. — За то, что я призналась тебе только сейчас?
Итачи шумно выдохнул и покачал головой.
— Я понимаю, почему ты ничего не говорила, и не виню тебя. Главное, что сейчас ты мне всё рассказала.
— Это не всё, — и, спустя паузу, начала излагать историю своего маленького безумия с самого начала. Благо, её завязку Итачи уже знал. Я сама ему её выложила в ту злосчастную ночь, когда он вёл меня домой, крепко сжимая мою руку. Сейчас бы у меня бы язык не повернулся признаться, что мальчик, что меня отверг, так жестоко со мной обходился, но тогда мне было всё равно. В душе, в груди, в глазах и в мыслях было пусто, но Итачи, похоже, нравился моей пустоте.
