И вроде нужно было сказать что-то ещё или что-то сделать, но я не знала что и потому просто стояла, как дурочка, возле двери, изучающе глядя на Учиху. У всех пар есть свои ритуалы приветствия. Кто-то говорит милые кодовые фразы, кто-то берется за руки, кто-то легонько целует в щеку… Дейдара каждый раз принимался меня тискать и шептать на ухо всякие пошлости, что было страшно неловко. А какой ритуал предпочитает Итачи? Может, скромного «здравствуй» для него более, чем достаточно?
— Ты что, так и будешь там стоять? — на его лице заиграла такая добродушная улыбка, что у меня перехватило дыхание, и внутри что-то сладостно сжалось. Сэнсэй полностью вышел из-за стола и чуть раскинул руки, отчего моё сердце забилось ещё сильнее и загорелись щёки. Он действительно хочет, чтобы я… — Иди ко мне.
Меня не пришлось подзывать дважды. Бросив мешковатый рюкзак на пол, я за полсекунды преодолела проход между партами и едва не сбила Итачи с ног, впечатавшись в его грудь и обняв за спину руками так крепко, будто мы не виделись целую вечность. Он тихо засмеялся, обнимая меня в ответ, и поцеловал куда-то в макушку, не давая времени порассуждать, правильно ли я истолковала его просьбу. Да, он хотел именно этого.
Приближающееся шарканье чьих-то шагов, послышавшееся из коридора, подействовало весьма отрезвляюще, и мы отпрянули друг от друга, как ужаленные. Очевидно, кто-то просто прошёл мимо — шаги стали затихать, — но сердце в груди так и продолжало испуганно колотиться о грудную клетку. Я заметила, как Итачи облегчённо перевел дух. Что и говорить: если наши отношения раскроют, то самые страшные шишки полетят именно в него. Это как минимум увольнение, как максимум — запись в личном деле, запрещающая ему в дальнейшем заниматься педагогической деятельностью. Мне же в этом случае грозит лишь общественное порицание, и то не слишком-то яростное. В таких случаях виноватыми всегда считают учителей, а ученики всего лишь наивные совращенные жертвы, которые в силу возраста не смогли бороться с соблазном.
— У меня к тебе разговор, — не откладывая в долгий ящик, призналась я, мельком глянув на Итачи. — Это важно.
Выдержав долгую паузу, он сосредоточенно кивнул, и вид у него при этом был весьма озадаченный. Не так часто инициатива поговорить о чем-то важном исходит именно от меня, так что я и сама от себя такого бы не ожидала.
— Мне сесть или…
— Да, лучше присядь, — с губ сорвался нервный смешок, за который мне тут же стало стыдно, и я прикрыла рот рукой — и откуда у меня взялась эта дурацкая привычка хихикать не к месту? Видимо, подцепила от Ино. Хотя лучше бы мне передались её уверенность в себе и завидное упрямство.
Стул снова противно царапнул ножками пол, когда сэнсэй вернулся на своё место, а я, вслух рассудив, что мне лучше тоже сесть, расположилась за первой партой прямо перед ним. Если бы кто-то вошёл в кабинет в эту минуту, он увидел бы будничную беседу учителя и ученицы и не более. Впрочем, если подумать, чаще ученики предпочитают не общаться с учителями, тем более на каникулах. Тем более наедине.
— Итак, — Итачи сложил руки в замок и положил перед собой на стол. Отлично, теперь у меня чувство, будто я в шаге от того, чтобы мою маму вызвали в школу. — Я тебя слушаю.
Глубокий вдох, зажмурилась, руки судорожно сжали подол юбки и… Давай, Нами, просто говори. Просто начни, ты справи…
— Я состою на учёте в психдиспансере, и вчера я не проспала, а была в клинике. -…шься. Да, кое-кто здесь явно не умеет сглаживать углы, и этот кто-то явно не Итачи. Всю правду-матку в лицо, без подготовки. Дипломат из меня явно не выйдет.
Окна были раскрыты настежь, но привычный шум с улицы в кабинет не врывался: стадион, раскинувшийся по эту сторону, теперь пустовал. В учебное время мы всё время слышали, как ребята из футбольного клуба гоняют мяч, и как орёт Кисаме-сэнсэй, если этот самый мяч улетает куда не нужно — например, в его голову. Как бы мне хотелось услышать эти нецензурные звуки сейчас, когда тишина начала давить на виски, а я так и не находила в себе смелости посмотреть сэнсэю в глаза и продолжить говорить.
— Эй, — тихо позвал меня Итачи, а внутри всё сжалось, захотелось закрыть уши, — не бойся. Продолжай.
И было в этом «не бойся» что-то такое, что должно было успокоить, заботливо укрыть, как одеялом с головой, но легче не становилось. Было всё так же страшно.
Не каждый сможет общаться с человеком, как и прежде, узнав, что у него есть сдвиг по фазе. Даже я не знаю, как отреагировала бы, признайся мне кто-то в подобном. А сможет ли Итачи? Кто знает… Но скрывать от него свою ненормальность и дальше было бы неправильно. Не могу же я ему врать каждый раз, когда мне понадобится бежать в клинику. Хотя с чего такие далеко идущие планы? Может, он вообще не захочет быть со мной, когда узнает, что я из себя представляю на самом деле. От этой мысли в груди неприятно защемило, а в горле встал ком.
