Горящая щека распухла и налилась синевой по контуру скулы. Нос, к которому я прижимала уже полностью пропитавшийся кровью кусок марли, по-прежнему кровил, хоть и — слава богу! — сломан не был. И всю эту картину эффектно довершала запачканная одежда и пугающе огромный фиолетовый синяк в районе берцовой кости. Пиная меня по ноге, Карин сил не жалела.
Следом зашла и Узумаки-сан — невысокая, чуть полноватая, но довольно симпатичная женщина с непроницаемо серьезным взглядом. Она могла бы показаться менее взволнованной, чем моя мама, если бы прекратила крутить обручальное кольцо на пальце хоть на полминуты — но она не прекращала. До меня ей особого дела не было — ее внимание всецело было направлено на дочь, которая выглядела немногим лучше меня. Лицо не пострадало совсем, но вот ухо… Как оказалось, я случайно потянула ее за сережку, когда схватила за волосы, и неслабо надорвала мочку, так что Карин усиленно прижимала к уху что-то замороженное, завернутое в перепачканное кровью вафельное полотенце. А еще она прихрамывала, чего Узумаки-сан, конечно, знать пока не могла.
Ни мама, ни Узумаки-сан не проронили ни слова, пока Мадара с пугающим спокойствием едва ли не открытым текстом заявлял, что они — ужасные родители, раз они к старшей школе так и не вдолбили своим детям, как взрослые люди должны разрешать между собой конфликты. А нелестных эпитетов в наш адрес он не жалел. Крепче всего прошелся по Узумаки, потому что статус старосты по вторым классам обязывал ее быть примером для подражания, а от меня, плебейки, вроде как, можно было ожидать чего угодно. Честно говоря, я уже морально готовилась к исключению, да и Карин, судя по искусанным до крови губам, тоже, но в конечном итоге директор ограничился лишь предупреждением. И угрозой, что любой последующий залет и косой взгляд в сторону друг друга захлопнет перед нами двери Акатсуки навсегда.
Путь от кабинета Мадары до выхода из школы мы с мамой преодолели молча. Она летела впереди, я же — плелась сзади, с маниакальным рвением трогая языком щеку изнутри и пальцами снаружи. Горячо и больно. Так я пыталась абстрагироваться от мысли, что это еще не конец. Будут еще последствия, и следующее меня настигнет, когда эта очаровательная женщина, чью спину я так настороженно сверлю взглядом, наконец, решит заговорить. И ведь как в воду глядела. Ее прорвало на школьном крыльце.
— Серьезно, Нами? — мама развернулась на каблуках так резко, что я едва не впечаталась в её лоб своим. — Вот так ты теперь решаешь свои проблемы? Рукоприкладством?! Что на тебя нашло?! — голос сорвался на крик, а во взгляде застыла обида, смешанная с разочарованием. Не нужно было читать мысли, чтобы знать, о чем она думает: она не так меня воспитывала, не этому учила и ждала от меня куда более мудрых поступков.
— Прости, — пристыженно блеяла я, пряча взгляд. — Я не хотела.
Не хотела ее втягивать. Не хотела, чтобы она прибегала в школу и слушала речь о моем вопиющем поведении вперемешку с упреками в свой адрес. Не хотела, чтобы ее глаза смотрели на меня… вот так.
Главные двери за спиной торопливо скрипнули и хлопнули, оповещая, что больше мы не одни, и из груди против воли вырвался вздох: не то облегчения, не то досады, что ответа на свое «прости» я так и не получила.
— Куренай-сан, — этот голос я бы узнала из тысячи. Итачи не было в кабинете директора, но я не сомневалась — ему тоже прилетит пара-тройка неласковых от Мадары из-за драки с моим участием, если еще не прилетело.
Обычно всегда приветливая мама оказалась настолько морально выжата, что все, на что у нее хватило сил, это перевести на него смертельно уставший взгляд. Как будто и от него она ждала шквала претензий. Я же, обернувшись, недоуменно приподняла брови, не имея ни малейшего понятия, что сэнсэй собирается ей сказать.
— Нами не виновата, — выдохнул он, отчего в груди разбрелось тепло глубочайшей признательности. Итачи пришел, чтобы за меня вступиться. — Вы же ее знаете, она бы не стала…
— Прости нас за весь этот балаган, Итачи, — спешно перебила она, всплеснув руками. — Моя дочь, по-видимому, забыла, что такое воспитание, но я приложу все усилия, чтобы это исправить. — Исправить, продолжая жить на два города? Ну удачи, мам. — И нечего так пыхтеть и закатывать глаза! — нетрудно догадаться, в кого полетела следующая возмущенная реплика. — С тех пор, как объявился этот Яхико, ты совсем от рук отбилась!
И вот так мой ни в чем неповинный брат стал воплощением зла, сталкивающим нерадивую Нами с верного пути под названием «ударили по левой щеке — подставь правую». Я успела лишь выкрикнуть, что он ни при чем, но мама, казалось, вообще меня не услышала. Лишь кивнула Итачи на прощание и, развернувшись, уверенной походкой двинулась к воротам. В ответ на мой потерянный взгляд, сэнсэй приблизился и, на мгновение сжав мою руку, прошептал «я позвоню». И от этого доверительного жеста мне стало намного легче.
