— Помолчи. Ты не можешь оправдаться. Да и чего стоят твои слова? Ты всегда шел по поверхности. Не углублялся. Что ты знаешь о жизни?
— Соломея…
— Молчи.
— Нет, Соломея, я не могу так уйти. Я вижу, ты никогда меня не понимала. Я хочу сказать, что я не такой, каким ты меня считаешь! Поверь… Я всегда честно служил своим идеалам.
— Ты служил не честно, а верно.
— Да, и верно.
— Ты был службистом. А нужно быть человеком… Я рада, что Мирослава тебе чужая.
— Я не могу поверить…
Соломея откинула голову к стене.
— Прошу тебя. Если можешь — поддержи ее в трудную минуту. Только не говори ничего. Ей будет стыдно и горько. Она откажется от тебя…
— Извини, Соломея… столько лет ты молчала… А теперь — такая неожиданность…
— Ты всегда был трусом, Борис. Ты хорошо знаешь, что это правда.
Долгим холодным взглядом смерила его. Борис Николаевич усиленно вытирал платочком лоб, поправлял очки, озирался смущенно, словно искал какого-то убежища своему отчаянию.
Он был ошеломлен.
— Иди, Борис… Прощай…
Он сидел. Не мог сдвинуться с места.
Соломея отвернулась к стене. В уголках глаз блеснули слезинки. И застыли…
…Борис Николаевич с трудом переставлял ноги. Как тяжелобольной. Пока шел к своему кабинету, несколько человек останавливали его, о чем-то говорили. Он смотрел им в глаза и, пожалуй больше по привычке, кривил губы в улыбке. Из директорского кабинета навстречу вышел Соцкий.
— Как быть с юбилеем? Мы пригласили на торжественное заседание ученого совета представителей министерства. Думаю, именно вам удобнее всего огласить приветствие от имени нашего института, ведь вы дольше всех работали с Макаром Алексеевичем.
— Юбилей… Чей юбилей? — наконец уловил он смысл слов.
— Как это чей? Макара Доли… — растерялся Соцкий и пристально посмотрел на изможденное, почти черное лицо Бориса Николаевича.
— Разве… он согласился?
— Нет, не согласился, — заспешил Соцкий. — Я думаю, нам его согласия и не требуется. Это дело скорее общественное, чем личное. Учтите, дело идет о подведении итогов работы всего нашего института. Четверть столетия — это, знаете, дата!
— Возможно, вы правы. Но я не могу выступить с речью… Лучше бы вам, как его наследнику. Это солидно будет и красиво.
— М-м… видите ли, я еще не утвержден министерством в должности директора. И выпячивать сейчас — это, мне кажется, будет лишним…
Медунка, будто проснулся, быстро вскинул глаза на Соцкого, перехватил взглядом его сладостно-напряженную улыбку. Неизвестно почему спросил:
— Скажите, вы искренне уверены, что работы Мирославы Ольшанской таковы, как вы об этом написали?
Олег Евгеньевич удивленно поднял широкие дуги реденьких бровей.
— Ну, во-первых, писал все это не я, а Геннадий Александрович Дивочка. Я же лично считаю, что он, возможно, отчасти и перегнул. Бывает! Но это ей только на пользу, а другим — в науку. — Соцкий ссутулился, нагнулся к Борису Николаевичу, доверительно заглянул ему в глаза и, понизив голос, продолжал: — Кроме того, учтите, в этой ситуации, когда Доля ушел, нужно показать, что у нас имеются здоровые силы, способные правильно оценивать людей, даже руководящих, которых, кстати, вытащили на поверхность чисто случайно.
Борис Николаевич словно замер. Потом решительно направился в свой кабинет. Упал в кресло, обхватил голову руками. Перед глазами все еще стояло лицо Соцкого. Рот его начал растягиваться, зашевелились мясистые губы, из-под них скалились желтоватые, прокуренные зубы. Не лицо, а маска. И она качалась перед глазами не одна. Вот еще одна выплыла откуда-то — и пристально глядит на него из стекла книжного шкафа. Это уже несколько иная — лобастая, с отвислыми щеками. И еще стекла очков.
Борис Николаевич провел рукой по глазам — и маска повторила это движение. Он расстегнул воротник сорочки — ему стало страшно. Маска сделала то же. Что это? Он начал присматриваться ближе, и она придвинула к нему свое мертвенное обличье. Да ведь… это он, Медунка!..
— Вот почему я считаю, Борис Николаевич, что вам будет удобнее всего выступить с юбилейным приветствием…
Медунка изумленно поднял глаза. Исполняющий обязанности директора стоял перед ним и выжидательно щурился. А он, Медунка, сидел, сложив руки на груди, и не шевелился.
Олег Евгеньевич сочувственно наклонился:
— Вам, я вижу, нехорошо сейчас. Ступайте-ка лучше домой. Поговорим в другой раз. О юбилее не беспокойтесь — я все возьму на себя.
Соцкий на цыпочках вышел, тихонько прикрыв за собой дверь, и в коридоре сказал кому-то:
— Борис Николаевич заболел. Возьмите мою машину и отвезите его домой.
