— К сожалению, знаю, — он улыбнулся. — Утешитель… Впрочем, который час? Скоро состав подадут.
В ее глазах, казалось, что-то промелькнуло.
— А помните нашу первую встречу? И июль… Жаркий июль!
— Вы не забыли! А я думал…
— Что вы!
Минуты проходили невероятно быстро.
— И все же я не понимаю вас, Мирослава. В институте такие перемены. С тех пор, как директором назначили Озерного…
— Озерного? — Мирослава резко обернулась.
— Мне рассказывала Ольга Петровна.
— А я-то к нему еду… Не знала. Последние дни никого не видела. Даже еще расчет не взяла. Думала — после…
— Озерный — здесь!.. Возвращайтесь назад.
— Но билет… И чемодан.
К перрону подошел пассажирский поезд. Мирослава в волнении озиралась, словно искала у кого-то совета и не могла найти.
— Михайло! — кинула вопросительный взгляд.
Чайка спокойно ждал. Сказал твердо:
— Оставайтесь здесь. Проводим этот поезд. Пожелаем счастливого пути пассажирам. И тем, кто уезжает, и тем, кто остается.
На ее глазах были слезы. Сдавленным, дрожащим голосом она робко спросила:
— Вы… так думаете?
— А разве вы думаете иначе? — Михайло засмеялся и подхватил чемодан. — Мы мешаем посадке.
Мирослава уже не слышала людского говора, не замечала вокзальной суеты. «Оставайтесь здесь… здесь…» — стучало в груди сердце, она чувствовала — это так, так…
Но нахмурилась и решительно сказала:
— Нет. Я должна уехать.
Михайло молча проводил ее взглядом. Видел, как она быстро прошла по вагону, направляясь к своей полке. Мирослава опустила стекло окна, искала Михайлу взглядом.
Увидела.
— Из дальних странствий иногда возвращаются. Я вернусь… Непременно…
Все казалось ненастоящим — и просторные, залитые ослепительным светом вестибюли, и приглушенный говор ожидающих и гардеробщицы, — хотя они и метались между рядами вешалок, длинная цепочка очереди от этого вовсе не сокращалась. Музыка еще владела воображением Андрея, как бы отдалив его от реальности. Он улавливал в себе солнечный звон радости, еще звучал в ушах мечтательно-грустный монолог фагота… Мир, такой неведомый и такой знакомый, понятный и в то же время непостижимый. Это был мир Моцарта.
На улице холодный, терпкий ветер ударил в лицо, защекотало в ноздрях от запахов поздней осени. Откуда он берется, этот дух сырой земли, в центре города? Одетый в асфальт, бетон, камень и стекло, обвитый проводами, город, казалось, был равнодушен к тому, что совершалось вне его…
— Простите, где тут консерватория? — Девушка так спешила, что задохнулась даже. Наверно, опаздывала на свидание.
— Прямо и налево! — кинул он со смехом и опять вернулся к прежнему, как-то по-новому разглядывал давно знакомые кварталы, вслушивался в гудение, перекличку голосов, шум колес. Какая во всем этом жажда жизни! Разве не поразительно велик в своей целеустремленности человек? Он любит воздвигать памятники своей сравнительно краткой жизни, создавать уют больше для других, для тех, кто придет после него, вот такие города, сверкающие огнями, такую музыку, которая уже перестала звучать в оркестре, но живет теперь в каждой клеточке слушателей.
Вот он, Андрей Батура, идет сейчас по тротуару, идет в эту минуту не один — с ним рядом гениальный Моцарт, его опьянение жизнью. Моцарт станет современником и других, грядущих поколений, которые будут жить в этом городе. Моцартовская мятежность, похоже, заключена в каждом, кто идет рядом, едет в автомашине, трамвае или троллейбусе, в метро или в самолете. Моцарт — тоже частица этого неустанного движения, сила, жаждущая совершенства во всем окружающем.
Андрей отвлекся было от своих мыслей: заметив такси, направился к нему. Но нет, он не поедет. Не часто выпадает случай прогуляться вечером в таком настроении. Постояв, пошел дальше. Современный человек так привык взвешивать свою жизнь, раскладывать по дням и минутам, что даже когда получает возможность пройтись, старается сэкономить время. Скорее, скорее — будто толкает что-то внутри. Но странно — это его не утомляет. И он находит время послушать Моцарта или пофилософствовать наедине с собой о будущем.
— Скажите, пожалуйста, как проехать к вокзалу? — чей-то голос.
— Садитесь на двадцатку.
— Спасибо.
— Нет, лучше в метро. Скорее.
И снова — скорее! Это уже привычка.
Скрежет автомобильных тормозов откинул его назад. Глаза ослепили огни фар. Водитель, высунувшись из дверцы, сердито поминал разинь, которые сами лезут под колеса.
Любопытно, во времена Моцарта случались дорожные происшествия? А теперь сколько? Ежегодно в мире около трехсот тысяч. Батура решил не искушать дьявола в образе автомобиля и свернул в метро. Удивительно — когда оказываешься в таких многолюдных местах, как станция метрополитена, пропадает склонность к философствованию. Раздумье сменяется неким созерцательством.
