— Почему — не хотите? Мне с вами интересно и… просто.
— Слишком просто!
Андрей понял:
— Простите мне тот случай! Произошло непредвиденное…
— Это неважно. Успеха! — Она порхнула в подъезд общежития.
Батура обвел взглядом освещенные окна. Пожал плечами. Чудачка! Не станет же он за нею гоняться.
В день премьеры Зоряна, не находя себе места от волнения, пришла во Дворец культуры пораньше и в фойе вдруг увидела, что вахтерша Катерина Ивановна сдирает со стендов афишу спектакля «Дожди». Скомкав сорванную бумагу, она обернулась к Зоряне и, узнав ее, развела руками, сокрушенно покачала головой. Мол, вот и все…
Ничего не понимая, она бросилась разыскивать Якова Ефимовича. Тот как раз шел навстречу ей. Шел не торопясь, подчеркнуто медленно и, казалось, вовсе не замечал ее.
— Яков Ефимович!..
— А… — лениво махнул он рукой. — Спектакль отменяется. Батура не переживет этого.
Грохнула дверь вестибюля, и кто-то большой, в облаке белого пара, вкатился в фойе. Стащил с головы лисью шапку, с хрустом отряхнул от снега и кинулся к Якову Ефимовичу, который широко раскрыл навстречу ему руки:
— Про волка помолвка, а волк в хату!
— Что за траур?
— Андрей, дорогой, это, наверно, недоразумение? Неужели ты ничего сделать не можешь? — заговорил режиссер.
Батура потряс ему руку и тут увидел остановившуюся в стороне Зоряну. Поздоровавшись с ней, улыбнулся:
— Теперь вы начнете совсем избегать непризнанного и опозоренного автора?
Зоряна растерялась. Старалась свести воедино разрозненные впечатления о случайных встречах с этим человеком.
— Так вы знакомы? — заглядывал в глаза обоим Яков Ефимович.
— И очень давно, дорогой мэтр.
— Да, давно! — засмеялась и Зоряна.
— Но что с премьерой, Андрей? — Яков Ефимович не мог прийти в себя.
— У вас пенсия есть? Ну, и проедайте ее с миром. А мне до пенсии далековато.
Это была уже не шутка, скорее отчаяние. У Якова Ефимовича глаза стали еще шире.
— Так это правда? Ты уже не работаешь?
— Правда. То есть в редакции не работаю, а вообще-то дел хватает. Вот видите, снова нужно драться.
— Андрейка, ты крепкий. Дерись. — Яков Ефимович ухватил Батуру за пуговицы пальто. — Ты знаешь, как сказал один мудрец по фамилии Спиноза? Вот как: «Дело не перестает быть истинным от того, что оно не признано многими». Так-то.
— Спасибо за поддержку. Мне тоже так кажется. А отсюда вывод: поскольку должна была состояться премьера, мы обязаны это отметить. Считайте, что ничего не случилось, я забираю вас обоих на праздничный обед. И всех кружковцев. Я затем и пришел. А вас, — он подхватил Зоряну под руку, — прошу не убегать. Знаю ваши спринтерские способности…
Хотя с самого начала уговорились про «Дожди» не вспоминать, придя в ресторан, Яков Ефимович все же снова заговорил о героине пьесы:
— Какая-то она смиренная у тебя, Андрей, тихая какая-то. Я уже говорил тебе: такая женщина не могла смело признаться в своих чувствах.
— А я верю, что именно такова настоящая любовь. Без патетики, стыдливая, затаенная… — отбивался Батура.
— Глупости! — кипятился Яков Ефимович. — Подлинная любовь в ярости, а не в смирении. Зоряна, скажите ему… Как женщина…
У нее шумело в голове, вино разогрело кровь, и мысли приходили легко и свободно.
— Когда-то искали покорную жену. Теперь ищут страстей. Даже в законном браке.
Сказала и испугалась. Батура смотрел на нее с удивлением, и на его лице мелькнула тень.
— Возможно, но простите… — Батура принялся подливать вино в рюмки, скрывая этим свое смущение. — Зрелость не ищет чудес необычайных. Находит их в обычном.
— Тогда считайте, что мы не созрели. Романтики! Значит, у нас все впереди!
Зоряна не сдавалась. И когда отступать ей было уже некуда, встала из-за стола и вышла из зала. Батура провожал ее взглядом. Он приподнялся было со стула, снова сел.
Переживала каждое слово, каждый жест и взгляд. Ее ответ Батуре… Как он его истолкует? Ему сейчас тяжело. Оттого и тянется к людям, ищет у них сочувствия. На людях — веселый, щедрый на экспромты, ироничный к себе…
Он, кажется, хотел проводить ее. А она опять убежала…
Что теперь растравлять душу поздним раскаянием? Шагай молча, жалкая гордячка, и взирай на людей со своей надменной высоты…
Застолье, наверно, закончилось, все разошлись. Каково теперь Андрею? Позвонить бы, и — немедленно. Пусть ночь. Пусть он спит. Это даже лучше. Нет, он не спит. Не может спать! Номер телефона наверняка знает Яков Ефимович. Он ее поймет.
Бежала к телефонной будке. Поспешно рылась в сумочке, искала двухкопеечник. Телефонный аппарат оказался неисправным. Бежала дальше, но и в другом месте монета выскакивала и связь не включалась. Тогда она вспомнила, что недалеко Дворец культуры, телефон есть и у вахтера…
Батура отозвался глуховато-усталым голосом. Ни удивления, ни радости. Сердце екнуло. Не ко времени ее сочувствие! И неожиданно вырвалось:
— Знаете, я всегда буду с вами. Не думайте, это не слова. Я… Андрей! Мне стыдно… Я не могу. Простите!
— Я плохо слышу. Где вы?.. Можете подождать? Я сейчас буду. — Он точно охрип. Прислушивалась и не верила, не узнавала. И уже помертвевшими губами ответила:
— Во дворце я… тут…
