Кто-то начинает теплой влажной салфеткой протирать мне глаза. Мне приятно и немного щекотно. Голос Майка раздается слева от меня. Я не могу его видеть.
– Ты где? Я тебя не вижу, – шепчу я. Губы пересохли. Во рту отвратительный сухой привкус. Как будто коты насрали.
Майк склоняется над моим лицом. Я не могу его рассмотреть, но я знаю, что это он.
– Что я здесь делаю? Где я?
– Тебе нельзя волноваться. Все будет хорошо, – говорит он. – Ты в больнице. Сейчас придет доктор.
– Я хочу пить, – пытаюсь сказать я.
Резкий голос справа говорит: «Потерпите, вам пока нельзя», – ах вот оно, этот голос вытирает мне лицо, думаю я.
В палате, которая мне кажется такой огромной, повисло молчание. Я шевелю глазами, пытаясь рассмотреть комнату. Какие-то приборы, очень много всяких машин. Что-то пикает в быстром темпе, что-то медленнее и более глухо, слева. Справа звонко, на все лады, множество разных электрических звуков. «Ладно, я в больнице, – думаю я, – ничего страшного.»
Вскоре в палату вошел высокий статный молодой доктор.
– Как вы себя чувствуете, мисс Джордж? – спрашивает он.
– Я не знаю, – отвечаю этому симпатичному доктору. – А как я должна себя чувствовать? – пытаюсь пошутить.
Он с серьезным лицом, наклонившись надо мной, светит мне фонариком в глаза. Я чувствую приятный, мягкий, вкусный аромат его одеколона. Его теплые руки на моем лице.
– Что это у меня в носу? – спрашиваю я.
Он проигнорировал мой вопрос. Слегка откинув одеяло, он поднял мою руку, при этом я с шоком отметила, что мой французский маникюр отрос, причем намного. «Не может быть! Я только вчера сделала маникюр», – думаю я.
– Сколько я здесь нахожусь? – спрашиваю доктора.
Я заметила, что Майк встал со своего кресла и вроде как со слезами на глазах, понурый, вышел из комнаты. Похоже, он не хочет этого слышать, ему больно. «Что за черт?» – думаю я.
– Три недели, – отвечает доктор. – Вы перенесли легкий инфаркт. Но это не самое страшное. Ваше сердце сильное, есть повреждения, но минимальные, – говорит доктор мягким тембром. – Но, к сожалению, в то время вы были за рулем и из-за потери сознания попали в аварию.
Сердце? Не мудрено. У меня давно нашли какую-то проблему с сердцем, пролапс чего-то там. Еще в школе. Сразу после Чернобыля, что-то с клапаном.
Помню, в том апреле 1986-го мы с мамой просидели три дня в квартире. Нам еще повезло. Мой дядя, кандидат физических наук, в то время был одним из первых, кто получил ту, абсолютно секретную, информацию. Он сообщил нам и всем нашим друзьям и родственникам: «Кое-что случилось», – и без особых объяснений приказал всем сидеть по домам. По его инструкции мы, как могли, позаклеивали стыки окон толстым скотчем, плотно задернули шторы и никуда не выходили. Сидели как мыши. На улице той весной моментом завяли еще даже не полностью распустившиеся листья. Трава стала беспомощно жухлой и желтой, а в лужах была какая-то очень, слишком яркая неправильная радуга.
Детей своих я тоже сохраняла в сердечном отделении роддома, каждого почти по семь месяцев. Я насмотрелась там таких ужасов. Боже, как люди вообще такое могут пережить! Дети, рожденные с ужасными физическими дефектами. Не все, конечно, но некоторые. Плачущие молодые мамы, разрушенные жизни, изувеченное здоровье нации и ее потомков. Да, сердце у меня «крепкое»! Плюс ко всему, у меня и моих родственников, мамы и бабушки, тети, нарушена функция щитовидной железы и, следовательно, гормональный сбой, который делает всех нас нервными. Я не доктор, но последствия той аварии, конечно, страшные.
Он говорит серьезным докторским тоном, но я слышу сочувствие в его голосе. Я всегда интуитивно разбиралась в интонациях людей. Всех, кроме Пола. Он часто ставил меня в тупик.
– Давайте проверим, есть ли какие-то последствия вашей аварии, – сказал врач, держа мою руку перед собой. – Пошевелите пальцами.
Я смотрю на свой ужасный маникюр и шевелю пальцами. Но они почему-то не шевелятся.
Обойдя кровать, доктор поднимает мою другую руку. «А здесь?» – говорит он.
«Боже, какой красивый доктор и такие ужасные ногти», – думаю я. Опять шевелю пальцами. Не шевелятся.
– Мы провели ряд тестов – рентген, МРТ… – он начинает называть слова, о которых я не имею понятия. – У вас была очень серьезная авария, – говорит он. – Мы сделали вам операцию. Теперь вам нужен только отдых и восстановление. Кардиолог к вам тоже скоро зайдет.
– Так что со мной случилось, доктор? – спрашиваю я пересохшими губами.
– У вас перелом позвоночника и частичный разрыв спинного мозга в районе пятого позвонка шеи.
Я ничего не соображаю.
– Это серьезно? – спрашиваю я.
– Во время операции у вас произошла остановка сердца, из-за слабости организма мы были вынуждены ввести вас в искусственную кому, – серьезным тоном объяснил он. – У вас не работали легкие и органы желудочно-кишечного тракта. А теперь добро пожаловать обратно, мисс Джордж, пожалуйста, отдыхайте, – сказал он, выходя из палаты.
