– Как замечательно, что ты у меня есть, – говорю я. – Ты поедешь со мной, правда? – спросила я его.
– Ммм… Ты знаешь… Завтра, как раз-таки, я собирался забрать яхту из хранилища. Сезон открылся месяц назад. Это очень важно, ты же знаешь, как к этому относится менеджмент бухты, – нервно мял он свои руки. – Я бы с удовольствием, но не могу. Завтра – ну никак. Но я обязательно первым делом прилечу, как только освобожусь! – поцеловал он меня в лоб. – See you later, baby,35 – и отчалил мой капитан, оставляя меня одну в этой холодной палате.
Когда пришло время доставать эту противную, вечно торчащую из моего носа пищевую трубку, меня повезли на рентген, смотреть, могу ли я глотать. Привязанную ремнями, меня ставили в вертикальное положение и просвечивали рентгеном. Каждые две минуты медсестра засовывала мне в рот чайную ложку детского пюре и смотрела на экране компьютера, как работают мои глотательные рефлексы.
Три раза в неделю наш путь лежал в этот подвал. Больница находилась на юге Чикаго, это самый черный район, гетто. Там, в подвале, были тысячи черных людей, у которых или нет страховки, или им негде жить. Они прячутся в подвалах госпиталя, чтобы переждать ночь. Больные вынуждены сутками сидеть на полу, чтобы сделать рентген. Я впервые увидела, насколько важно медицинское страхование здоровья, через что проходят люди, которые не могут себе этого позволить. Я видела людей, не имеющих страховки.
Больницы не имеют права отказать в лечении, но если нет страховки, то человек будет ждать своей очереди сутками, неделями и месяцами. Бомжи вперемежку с детьми, беременные женщины, младенцы, вонь туалета, бегающие и вопящие пятилетние дети. Какой-то концлагерь. Кто-то кричит, требуя срочной помощи. Кто-то просто тупо смотрит в стену.
В один из последних дней появилась моя мать. Открыв глаза, я увидела, что она меня издалека фотографирует.
– Зачем ты меня фотографируешь? – психанула я, зная мамину страсть к фейсбуку. Я знаю, что ее посты будут направлены на то, какая она несчастная. Драма! «Вот, посмотрите, что случилось с моей любимой доченькой. Бедная я! Бедная, бедная я!» Когда я попросила мать убрать телефон, она с раздражением выскочила из палаты.
На следующий день с помощью Джейн я заказала цветы и шарики в благодарность медперсоналу. Двое сильных мужчин погрузили меня на носилки, закрепили ремнями и увезли по длиннющим серым коридорам госпиталя, как какой-то мешок картошки.
Путешествие в реабилитационный центр заняло 20 минут. Во время этой перевозки ко мне было приковано много разных взглядов. Только теперь это были уже не те взгляды, к которым я привыкла. Жалость, сочувствие, сострадание – унижающие взгляды. Взгляды, напоминающие мне потных нищих людей в советском автобусе, когда я, как и другие школьники, возвращалась из школы домой.
Весь этот процесс, из палаты в палату, занял не более часа. «Неужели Пол не мог отложить свои дела хотя бы на час?» – думала я. Ну да, понимаю. Менеджмент этой бухты очень строг. Если лодка не запаркована вовремя, это место могло быть отдано кому-то другому. Хотя это его причал, и был его многие годы, чего волноваться-то?
– Про какой нафиг долбаный менеджмент ты сейчас думаешь? – зазвенело вдруг у меня в ушах.
«Кто это?» – подумала я.
Голос казался очень знакомым. Только теперь какой-то взрослый. Острота внезапного узнавания пронзила меня, перехватив дыхание. «Это же Вета!»
– Привет, подруга, приехали. Ты точно сошла с ума! – громким и уверенным голосом продолжала она. – После всего, что ты с ним пережила, ты еще веришь в сказку про менеджмент? И вообще во все его сказки?
– Но он же мне объяснил. Это вполне уважительная причина. Я же все понимаю, – тихо сказала я.
Я что, тронулась?
– Ты вообще с ума сошла, Лиза. Да пошел он на три буквы! Это все его вина. ЭТО ЕГО ВИНА, ПОНИМАЕШЬ? Он должен был тебя забрать в тот вечер, – в бешенстве кричала Вета. Ее голос был наэлектризованно убедительным и очень красивым.
– Я не знаю. Может быть, я что-то перепутала, – неуверенно сказала Лиза. – Он же мне так и написал…Cicero… Фрэнк… День рождения…
Или до этого я была под огромным количеством стероидов и лекарств, или у меня была частичная потеря памяти от сотрясения мозга, голос Веты моментально перенес меня обратно в тот день, субботу 7 мая.
– Как он мог быть на дне рождения Фрэнка, когда у него якобы уже был забронирован отель на весь уик-энд с тобой в Сити? – кричала Вета.
И я, и Лиза как всегда, бесконечно продолжали искать ему оправдания.
Я лежу в этой скорой, перемотанная ремнями, как кокон какой-то поломанной бабочки. Как мешок с картошкой, чувствуя каждую кочку, каждую колдобину на дороге в своей голове. Мое парализованное тело ничего не понимает, и я в каком-то забытьи, абсолютно оторванная от реальности, в данный момент нахожусь то ли в Чикаго, то ли в Минске. Я не знаю, как объяснить этот внутренний диалог. С кем я вообще разговариваю? Меня разрывает на части. Мне кажется, я схожу с ума. Кто прав?
