– Лично я считаю, ― ответил профессор, ― что люди, которые не доверяют своей интуиции ― не доверяют себе. Наше недоверие своим инстинктам основано на тысячелетиях культурных предрассудков. Инстинкт и интуиция это орудие нашего выживания как вида.
– Но ведь мы не можем точно, на сто процентов знать, что то, что мы чувствуем, и есть правда.
– Нет, не можем, ― продолжил профессор. ― Мы также не можем судить, было это правильное чувство или нет, пока не станет уже или поздно, ― он указал на мое инвалидное кресло, ― или это уже не будет иметь значения. Скажите, Летта, если вы вспомните какой-то очень яркий момент вспышки вашей интуиции сейчас, зная все, что вы знаете сегодня, вы бы послушали ее?
– Да, ― ответила я.
– Теперь вопрос ― и это очень важно ― почему вы тогда сделали выбор не в пользу интуиции? Что заставило вас ее не послушать?
– Страх.
– Нет, не страх. Вам просто очень хотелось, чтобы это было не так. Вы чего-то так сильно желали, что предпочли выключить ее ― остаться в плену иллюзий. Что это было? Чего вы так сильно хотели, что предали и свои инстинкты, и свою интуицию?
Все смотрели на меня. Меня это не смущало. Мы тут все в одной лодке. Профессор приблизился ко мне совсем близко, оперся на мой стол.
– Чего вы так сильно хотели, отвечайте! ― крикнул он мне в лицо.
– Любви! ― на одном дыхании, неожиданно, выпалила я.
После защиты диплома Пол перестал для меня существовать. Ноль. Полный ноль.
Я также поняла и приняла свою маму такой, какая она есть. Когда мы приезжаем к ней в гости, она готова разбиться в лепешку, чтобы нам услужить. Готовит, балует, покупает подарки. Она покупает любовь. Она очень старается. Мне теперь ее жаль. Я ее часто целую, говорю спасибо. Я люблю ее.
Что же произошло в душе той маленькой девочки, брошенной родителями? Отверженной. Что такое случилось, что человеку всю жизнь нужно так стараться зарабатывать любовь.
Страх быть ненужной когда-то давно родил в ней необходимость все контролировать. «Я лучше буду все контролировать, чем, не дай бог, меня опять обидят и сделают больно».
Ее жажда самоутверждения дала результаты. Она смогла многого добиться и много иметь ― лучше, больше и грандиознее чем у других. Дома, бизнесы, деньги. Эта жажда была рождена малосемейной советской общагой и жаждой доказать кому-то, что она может и что достойна. Она смогла. Майк сделал ее счастливой, они вместе смогли.
Страх быть одной породил в ней страсть всегда быть окруженной людьми, быть популярной и нужной. Ей необходимо внимание. Поэтому она и накрывает столы, приглашает друзей, пытается всем помочь и дать советы. И ее советы и мнения, конечно же, всегда самые верные и правильные. Другого мнения для нее не существует.
Когда мы втроем, я, мама и бабушка, собираемся вместе, я замечаю, что она по отношению к бабушке какая-то слишком слащаво-любящая или, наоборот, чрезмерно грубая.
Пятнадцать лет назад она взяла над ней полное шефство. Которое преподносится всем как бремя и долг перед родителем. Когда мы остаемся одни, бабушка даже не смеет открыть рот. Она, привыкшая к власти своего мужа, моего деда, теперь находится в полном подчинении своей дочери. Мама может по три дня с ней не разговаривать, бабушка ее бесит, раздражает. Бросить ей мясо как собаке и заткнуть ей рот громким криком. «Закрой свой поганый рот!» – шипит она, особенно когда выпьет. А через день опять становится одуванчиком: «Мусик, что тебе подать? Давай я натру тебе ногу». Особенно на людях. Бабушка часто плачет. Уходит в свою комнату и тихо сидит там часами. Мама ничего этого не замечает.
Бабушка, конечно, тоже крепкий орешек. Женщина абсолютно другого поколения и воспитания. Дети, внуки и правнуки живут в другом измерении, о котором она не имеет представления. Она все еще там, застрявшая в пятидесятых-шестидесятых, одинокая и уже очень пожилая женщина. Бабушка любит много болтать по телефону, рассказывая и жалуясь на нас посторонним людям. Чтобы быть интересной, что я очень часто замечала, она рассказывает своим подружкам-пенсионеркам истории из нашей частной жизни, зачастую с упреком и осуждением меня, ее родной внучки, или своей дочери. Раньше меня это злило, а теперь я ей выдаю тщательно дозированную информацию, ничего особенного. Жалуется, скучно же.
Она тоже во всем всегда права, и доказывать ей что-то не имеет смысла. Я знаю, что она даже не подозревает, почему у ее дочери такой характер и почему наши с ней разговоры стали скучными. Доверие, раз преданное, сложно получить обратно.
– Она же твоя дочь. Ты сама ее воспитала! – как психолог и с любопытством внучки разговариваю я с ней. – Что вы с ней такое делали в детстве?
– Ничего мы с ней не делали. Жили как все. Она всегда была упрямая и громкая. Потом, ты знаешь, мы очень часто уезжали за границу. Я всегда старалась привезти ей гостинцы и подарки. А когда мы вернулись в последний раз из Индонезии, она уже выскочила замуж за твоего отца. Поэтому я не знаю, что там с ней случилось. Причем здесь я?
