— Шапочно, — сказал я. — Виделись в прошлом году на Мосебаккен. Ты представил их, как будто они две мартышки.
— Скорее мы тянули на мартышек, — сказал Гейр раздумчиво. — Да, так вот… Осман. Они с приятелем в Фарсте напали на фуру с ценным грузом. Место, которое они выбрали для атаки, находится в пятидесяти метрах от полицейского участка. Поэтому, когда они вначале чуть замешкались и охрана сумела нажать на тревожную кнопку, полиция явилась через несколько секунд. Осман со вторым парнем прыгнули в машину и рванули с места с пустыми руками. И тут у них кончается бензин! Ха-ха-ха!
— Ты серьезно? Похоже на историю про братьев Гавс.
— Вот именно! Ха-ха-ха!
— И что сталось с Османом? Вооруженный грабеж не шутка, на такое тут сквозь пальцы не смотрят.
— Он отделался парой лет, с ним все не так плохо. А вот на напарнике его уже было столько всего, что он присел надолго.
— Это свежая история?
— Нет-нет. Это было много лет назад, задолго до начала его боксерской карьеры.
— Понятно, — сказал я. — Коньяк будете?
Оба, и Гейр, и Андерс, кивнули. Я открыл бутылку и налил в три бокала.
— Коньяка никто не хочет? — спросил я, повернувшись к дивану. Там помотали головами.
— Спасибо, я бы выпила немножко, — сказала Хелена. Она двинулась ко мне, и за спиной у нее из смехотворно маленьких колонок раздалась музыка. Деймон Албарн, альбом
— Пожалуйста, — сказал я и протянул ей бокал, дно которого было едва закрыто золотисто-коричневым напитком. В свете люстры над столом он сиял.
— Но одно меня все же радует, — сказала Кристина с дивана. — Что я уже взрослая. Несравненно лучше, когда тебе тридцать два года, а не двадцать два.
— Кристина, — спросил я, — ты в курсе, что сидишь в обнимку с плюшевым мишкой? И что это несколько лишает твое утверждение убедительности?
Она засмеялась. Так приятно было смотреть на нее смеющуюся. В ней всегда чувствовалась зажатость, не угрюмость, но как будто бы она напрягала все силы, чтобы все, включая ее саму, не рассыпалось. Худая и высокая, всегда хорошо, не без некоторого вызова, одетая, она была красива, при всей бледности и веснушках, но когда первое впечатление отступало, то в памяти оставалась только эта зажатость. Во всяком случае, в моей. Но было в Кристине и что-то детское, особенно когда она смеялась или чем-то увлекалась, и зажатость сдавала позиции. Детское не в смысле незрелости, а самозабвенное, как у заигравшегося ребенка. Нечто подобное я замечал и за своей мамой в те редчайшие разы, когда она ослабляла самоконтроль, забывала о рамках или поддавалась порыву, потому что и в ней тоже невозможно было отличить опрометчивость от уязвимости. Однажды у них были гости, Кристина, как обычно, целиком погрузилась в готовку, отдала ей все силы и все свое внимание, но в какую-то минуту вдруг вышла в гостиную, где я стоял в одиночестве и полумраке перед книжным шкафом. Она не подозревала, что я здесь. У нее за спиной гудели на кухне голоса и вытяжка, она улыбалась сама себе. Глаза мерцали. О, как я обрадовался при виде ее, но и огорчился тоже: гости столько для нее значили, но она никому не собиралась этого показывать.
Как-то утром, пока я еще жил у них, Кристина мыла посуду, а я сидел за столом и пил кофе, и вдруг она показала на стопки новых тарелок, блюд и салатников в шкафу и сказала:
— Когда мы съехались, я купила всей посуды по восемнадцать штук. Я думала, у нас будут приемы. Куча друзей и парадные обеды. Но мы ни разу ими не пользовались. Ни единого раза!
Гейр заржал в спальне, Кристина улыбнулась.
Очень на них похоже. Они такие.
— Согласен, — сказал я теперь, — двадцатник — это кромешный ад. Хуже только подросткам до двадцати. А в тридцать уже норм.
— А что именно изменилось? — спросила Хелена.
— В двадцать лет во мне было так мало, в смысле меня самой. Тогда я этого не понимала, сравнить было не с чем. Но к тридцати пяти годам стало побольше. То есть все, что имелось в двадцать, осталось, но добавилось много другого. Ну, мне кажется, что добавилось.
— Потрясающе оптимистичный взгляд на вещи. С возрастом все становится лучше.
— Разве? — спросил Гейр. — Вроде чем меньше имеешь, тем проще живется?
— Мне точно нет, — сказал я. — Это теперь вещи ничего не значат. А раньше значили о-го-го. Вся жизнь могла зависеть от какой-нибудь ерунды, от мелочовки.
— Подмечено верно, — сказал Гейр, — но я бы не назвал это оптимизмом. Фатализмом — да.
— Все, что случается, — случается, — сказал я. — Но сейчас мы все собрались за этим столом. Выпьем за это! Скол!
— Скол!
— Семь минут до новогодних курантов, — сказала Линда. — Включим телевизор? Послушаем Яна Мальмшё?
— Это кто такой? — спросил я, подошел к ней и протянул руку. Она ухватилась за нее и встала на ноги.
— Актер. Он декламирует стихотворение, а потом считает удары курантов[60]. В Швеции такая традиция.
— Тогда включай, — сказал я.
