Мысль, что вообще-то нас в кровати трое, давалась мне с большим трудом. Но на самом деле так и было. Ребенок в животе у Линды уже полностью развился; единственное, что разделяло нас с ним, — полоска кожи и плоти в сантиметр толщиной. Родиться он мог в любой день, и Линда была полностью этому подчинена. Она не бралась ни за что новое, почти не выходила из дома, берегла свой покой, обихаживала себя и свое тело, подолгу лежала в ванне, смотрела в кровати фильмы, дремала и засыпала. Ее состояние походило на анабиоз, но тревога не отпускала ее полностью. Сейчас ее беспокоила моя роль в предстоящем процессе. На курсах подготовки к родам нам рассказывали, как важно роженице и акушерке быть на одной волне, а если вдруг этой тонкой связи между ними не возникает и начинаются трения, то важно сообщить об этом как можно раньше, чтобы успела подключиться другая, возможно более подходящая акушерка. Мужчина во время родов исполняет в основном роль посредника, рассказали нам далее, он лучше всех знает свою женщину, понимает, чего ей хочется в каждый момент, и, поскольку сама женщина занята своим делом, должен донести ее запросы до акушерки. Тут Линда начинала вглядываться в меня. Я говорю по-норвежски, сможет ли акушерка вообще понять мои слова? Я, что еще сложнее, человек неконфликтный и стараюсь никого не обидеть, смогу ли я отказаться от потенциально ужасной акушерки и потребовать новую, невзирая на все сопутствующие конфликту неприятные моменты?
— Не волнуйся, расслабься, — говорил я, — не думай об этом, все будет хорошо.
Но мои слова ее не успокаивали, я превратился в самое слабое звено. Сумею я хотя бы заказать такси в больницу в нужный момент, так стоял вопрос.
Ситуацию усугубляло то обстоятельство, что в ее словах была доля истины. Любое давление выводит меня из себя. В идеале я хотел бы угодить всем, но, когда ситуация складывается так, что приходится ставить вопрос ребром и переходить в наступление, я испытываю вселенские мучения, хуже этого я не знаю ничего. В последнее время я пережил несколько таких ситуаций у нее на глазах. Эпизод с заклинившей дверью, эпизод на лодке, эпизод с моей мамой. То, что я в порядке компенсации повел себя иначе тогда утром в метро, вмешался в драку, тоже не говорило в мою пользу. Разве я выказал хладнокровие и умение рассуждать здраво? Тем более что я сам знал: мне проще будет, чтобы меня пырнули ножом в подземке, чем выставить вон акушерку.
И вот, возвращаясь домой поздно вечером, я остановился около уличного подъемника вверх на Мальмшильнадсгатан и, ставя на землю сумку с ноутбуком и два пакета с покупками, чтобы высвободить руку и нажать на кнопку лифта, случайно заметил на телефоне восемь пропущенных звонков от Линды. Поскольку я был в двух шагах от дома, то решил не перезванивать. Лифт ехал ко мне вниз целую вечность. Я оглянулся и встретился взглядом с бомжом, он сидел в спальном мешке, привалившись спиной стене и клевал носом. Тощий, с обветренным лицом. В его взгляде не читалось ни любопытства, ни отрешенности. Меня он просто отметил, только и всего. С неприятным чувством, вызванным этим взглядом и тревогой из-за настойчивых звонков Линды, я не шевелясь стоял в кабине, медленно поднимавшей меня снизу шахты наверх. Едва лифт остановился, я выскочил из кабины и припустил бегом вниз по улице Давида Багаре, во двор и вверх по лестнице.
— Привет! — крикнул я. — Что случилось?
Никакого ответа.
Не поехала же она в больницу одна?
— Линда? — крикнул я снова. — Привет!
Скинул ботинки, зашел в кухню, заглянул в спальню — никого. Тут я обнаружил, что пакеты с покупками болтаются у меня в руках, поставил их на кухонный стол, прошел через спальню и открыл дверь в гостиную.
Линда стояла посреди комнаты и смотрела на меня.
— Что? — спросил я. — Что-то случилось?
Она не ответила. Я подошел к ней.
— Линда, что случилось?
У нее был мрак в глазах.
— Я не чувствую его весь день, — сказала она. — Мне кажется, что-то не то. Я его не чувствую.
Я положил руку ей на плечо. Но она сбросила ее.
— Все в порядке, — сказал я. — Я уверен.
— НИЧЕГО НЕ В ПОРЯДКЕ! — крикнула она. — Ты что, не понимаешь? Не понимаешь, что случилось?
Я попробовал снова ее обнять, она опять вывернулась.
И заплакала.
— Линда, — сказал я. — Линда.
— Ты что, не понимаешь, что случилось? — опять спросила она.
— Все в порядке, я уверен.
Я ждал нового вопля. Вместо этого она отняла от лица руки и посмотрела на меня глазами полными слез.
— Как ты можешь быть уверен?!
Я ответил не сразу. Взгляд, который она не отводила от меня, я воспринимал как обвиняющий.
— Что ты хочешь, чтобы мы сейчас сделали? — спросил я.
— Надо ехать в больницу.
— В больницу? Все идет как положено. Ближе к родам они меньше толкаются. Послушай, все хорошо. Просто…
Только теперь, встретив ее недоуменный взгляд, я осознал, что дело и вправду может быть серьезно.
— Одевайся, — сказал я, — я вызываю такси.
— Сначала позвони в больницу, предупреди, что мы едем.
Я помотал головой, уже идя к телефону, стоявшему на подоконнике.
