Любовь полностью

Лицо горело и болело. Очнувшись, я в ту же секунду вспомнил, что натворил вчера.

Этого я не переживу, подумал я.

Мне же надо ехать назад, встретиться с Тоньей на фестивале «Кварт»[42], мы полгода назад забронировали гостиницу вместе с Ингве и Кари Анной. Это будет наш отпуск. Она любит меня. А я учинил такое.

Я саданул кулаком по матрасу.

А семинарский народ?!

Все увидят мой позор.

Скрыть его невозможно. Он бросается в глаза. Я меченый, я сам себя пометил.

Я взглянул на подушку. Она вся пропиталась кровью.

Дотронулся до лица. Сплошные раны.

Я все еще был пьян. Еле поднялся на ноги. Сдвинул тяжелую штору вбок. В комнату хлынул свет. На лужайке сидела вся компания с рюкзаками и чемоданами, пора было уезжать.

Я саданул кулаком по изголовью кровати.

Мне придется пройти через это. Миновать шанса нет. Я должен выйти к ним.

Я запихнул вещи в сумку, лицо горело, и душа горела от стыда — такого громадного, какого я никогда еще не переживал.

Меченый он и есть меченый.

Я взял сумку в руку и вышел наружу. Сперва никто на меня не взглянул. Потом кто-то вскрикнул. И все уставились на меня. Я остановился.

— Мне очень жаль, — сказал я. — Простите.

Линда сидела тут же. И смотрела на меня выпучив глаза. Потом заплакала. И другие заплакали. А кто-то подошел и обнял меня за плечи.

— Все в порядке, — сказал я. — Я просто перебрал вчера. Извиняюсь.

Полная тишина. Я показал, какой я есть, и никто не сказал ни слова.

Как прикажете такое пережить?

Я сел и закурил сигарету.

Арве смотрел на меня. Я выдавил улыбку.

Он подошел ко мне.

— Ты чего натворил, а? — сказал он.

— Да напился в хлам. Могу потом рассказать. Но не сейчас.

Приехал автобус, отвез нас на станцию, мы сели в поезд. Самолет у нас был на следующий день. Я не представлял, как дотянуть до него. В Стокгольме вся улица пялилась на меня и обходила по большой дуге. Стыд горел во мне, полыхал, затушить его было невозможно ничем, только ходить с ним, терпеть, терпеть, пока он когда-нибудь не пройдет.

Мы пошли на Сёдер. Наши договорились встретиться там с Линдой, мы стояли и ждали ее на площади, которая теперь известна мне как Медборгарплатсен, но тогда была просто площадью; мы стояли ждали, и она прикатила на велосипеде, удивленная, что мы торчим здесь, когда договорились на Нюторгет, вон там, показала она, не взглянув на меня; ну и славно, вот как раз ее взгляд был бы мне вряд ли по силам. Мы ели пиццу, атмосфера была странная, потом сидели на лужайке, вокруг прыгали птицы во множестве, и Арве сказал, что не верит в теорию эволюции в том смысле, что она ставит на сильнейшего, потому что посмотрите на птиц, они делают не только что должны, но что им хочется, что приносит им радость. Радость недооценена, говорил Арве, и я знал, что он о себе и Линде, я же передал ему, что она сказала, она сама попросила передать, так что речь он вел о них двоих, я знал.

В гостиницу я вернулся довольно рано, прочая компания осталась пить. Я посмотрел телевизор, это было невыносимо, но вечер как-то скоротался, и наконец заснул, но соседняя кровать пустовала; Арве в ту ночь домой не вернулся, под утро я нашел его спящим на лестничной площадке.

Я спросил его, был ли он ночью у Линды, он сказал — нет, она рано ушла домой.

— Она все время плакала и хотела говорить о тебе. А я пил с Тёгером, вот чем я занимался.

— Не верю, — сказал я. — Говори правду, меня не колышет, вы же теперь вместе.

— Нет, — сказал он, — ты ошибаешься.

В Осло, куда мы ближе к обеду наконец прилетели, на меня все тоже таращились, хотя я надел черные очки и шел, опустив лицо ниже некуда. Давным-давно я договорился в этот день дать интервью Алфу ван дер Хагену для НРК[43] — я должен был приехать к нему домой, — большое обстоятельное интервью, требующее времени. Так что надо было ехать туда. По дороге я примеривался, а не распослать ли все на фиг и отвечать на вопросы как душа просит.

— Господи, — сказал он, открыв дверь. — Что случилось?

— Все не так страшно, как кажется, — сказал я. — Надрался до чертиков, и вот.

— И ты можешь давать интервью?

— Да, я в порядке. Только с лица не очень.

— Что есть, то есть, — ответил он.

Тонья, увидев меня, заплакала. Я сказал ей, что просто надрался как свинья, но ничего не случилось. Как оно и было на самом деле. На фестивале на меня тоже оборачивались, и Тонья много плакала, но мало-помалу мне стало лучше, не отпускавшая меня железная хватка ослабла. Мы послушали Garbage, концерт был фантастический, Тонья сказала, что любит меня, я сказал, что люблю ее; я решил забыть-похоронить все, что произошло. Не возвращаться, не оборачиваться, не думать, не давать ему места в моей жизни.

В начале осени позвонил Арве и сказал, что они сошлись с Линдой. Я сказал: я же говорил, что вы сойдетесь.

— Но это случилось не тогда, а позже. Она написала письмо, а потом приехала. Я надеюсь, мы с тобой можем остаться друзьями. Я понимаю, что тяжело, но я надеюсь.

— Конечно, мы останемся друзьями, — сказал я.

Честно сказал; зла на него я не держал, с чего бы?