Однако воспользоваться квартирой удавалось не всегда, а только если сын Валерик уезжал в секцию – он занимался водным поло и тренировался четыре раза в неделю. Как-то Гена вернулся из Чехии, соскучившись до клеточного недомогания. Алиса примерила перед зеркалом подарок – шикарное гранатовое колье, потом они выпили мозельского, и она стала благодарно целовать щедрого друга – до одури, до воспаленных губ. Но Валерик болел гриппом и лежал дома. Она позвонила в ближний почасовой отель. Увы, мест не было, кончалось время летних отпусков, и, воротившись с пресного семейного отдыха, любовники всей округи наверстывали упущенное на скрипучих казенных койках. Тогда Алиса, глянув на Гену безумными, потемневшими глазами, загадочно улыбнулась и заметалась по магазину, срывая с вешалок шубы, бросая их на пол – черные, коричневые, белые, красные, синие, зеленые… Потом она выскользнула из одежды, распустила рыжие волосы и опрокинулась на меховую гору. Боже, до сих пор, закрыв глаза, он видит перед собой утопающую в искрящейся мягкой рухляди перламутровую женскую наготу с огненным «шубным лоскутом» между распахнутыми бедрами.
Вечером дома Гена ворочался под одеялом, чувствуя зуд в теле, исколотом остью. Когда муж в очередной раз перевернулся с боку на бок, Марина буркнула:
– Стареешь.
– Почему?
– От тебя разит нафталином. Я думала, это просто образное выражение. Оказывается, нет. Значит, стареешь…
«Лучше нафталином, чем перегаром…» – подумал он, промолчав.
Истерика перед сном в его планы не входила.
В дверь заглянула Телицына.
– Можно заходить? – спросила она с такой тоской, словно Скорятин был не редактором, а стоматологическим садистом с волосатыми ручищами.
– Жду вас с нетерпением.
В кабинет уже просачивались сотрудники и рассаживались вокруг длинного стола – каждый на свое исконное, годами насиженное место. Занять чужой стул считалось преступлением. Как в школе. Фаза входила в класс и первым делом бдительно озирала парты.
– Это еще что за географические новости? – грозно спрашивала она, заметив несанкционированную перемену мест.
– А он толкается! – плачущим голосом оправдывалась самовольница.
– Кто?
– Костоусов.
– Так, значит? – «Немка» брала толкателя за ухо и приподнимала. – А он больше не будет. Не будешь?
– Не бу-у-уду…
Серега Костоусов мужественно сносил экзекуцию, и его ухо пылало потом, как рубиновая кремлевская звезда. В 1990-е он занялся бизнесом, посредничал между «чехами» и военным заводом, распродававшим на металлолом импортные станки. Оборонщики что-то вовремя недопоставили, башибузуки обиделись и выбросили Серегу за пустые обещания из поезда на полном ходу. В морге его долго не могли опознать. Остались жена и две дочери. Младшую Веру Скорятин недавно «поступил» в Высшую школу журналистики, в обмен взяв на работу разбитную девицу, вроде как племянницу ректора – моложавого старика со шпионским прошлым.
– Не опоздал? – пугливо спросил Дормидошин, дожевывая на ходу.
– Где остальные? – рявкнул главный, глядя на часы.
– А сказали в три…
Гена, будучи рядовым сотрудником, сам не любил ходить на планерки, сначала под тяжкие разносы Танкиста, а потом под изысканные выволочки Исидора. Всякое начальство – источник повышенной опасности и несправедливых притеснений. Что поделать, иначе нельзя. Руководитель обязан быть недовольным. Всегда. Лишь порой, пробив тучу угрюмства, тонкий лучик благоволения может коснуться избранного, но не часто, нет: похвала развращает подчиненного, как женщину – бесперебойные подарки.
Возглавив после падения Шабельского «Мымру», Гена решил воплотить мечту каждого журналиста, вышедшего в начальники, – переустроить жизнь редакции на разумных, честных, справедливых, творческих основах. Собрав трудовой коллектив, новый главный торжественно объявил, что отменяет унизительную слежку за коллегами: кто когда пришел и ушел с работы.
– Все мы люди взрослые и сами знаем, где быть, сколько и зачем. Мне нужны не усидчивые задницы, а думающие головы и пишущие перья!
– И в книге отмечаться не надо? – уточнил осторожный Козоян.
– Нет, не надо! Журнал посещений я отменяю.
В ответ реформатор получил шквал обожания, восторженный шепот в курилке: дожили, дожили до доброго царя! А через неделю в редакции нельзя было найти никого, чтобы поручить написать пустячную, но срочную заметку или отправить на задание. Даже дежурные по номеру исчезли, а мертвецки пьяная «свежая голова» Паровозов спал, уткнувшись в подписные полосы. Через месяц Гена в 10.00 лично стоял у входа и записывал в возрожденный фискальный гроссбух всех опоздавших и прогулявших, потом собственноручно собирал объяснительные и бюллетени, придирчиво разглядывая треугольные печати. Дисциплину удалось восстановить через полгода.
