Сотрудники переглянулись. Они давно с интересом наблюдали схватку главного редактора и генерального директора, гадая со спортивным азартом, кто кого уделает и как именно – нокаутом или по очкам. Может, еще и ставки гнут. Идиоты! Неужели не понимают: победит Заходырка – через месяц в редакцию набежит наглый молодняк, умеющий только тыкать пальчиком в айпад, курить, исследовать каталоги распродаж, планировать уикенды и обсуждать горнолыжные крепления…
Скорятин вспомнил, что собирался начать планерку с разноса, но кого и за что, – забыл. Вот она, бессонная ночь! Да и снимок «нашей Ниночки» выбил из головы все мысли, как пепел из погасшей трубки.
– Что у нас с номером? – на всякий случай спросил он.
– Да вроде все штатно… – вяло ответил Сун.
– Замены есть?
– Есть.
– Расскажи, если не секрет!
– На второй полосе вместо «Мумии» идут, если не возражаешь, вирши Солова и интервью с Бухановым.
– С Бухановым? Это еще почему?
Сун опустил глаза. Гена хотел закатить истерику, но вовремя вспомнил, что сам распорядился: сенатор взамен обещал включить его в делегацию Совета Федераций, отправляющуюся в Новую Зеландию, а Скорятин там ни разу еще не был.
– Ладно, разберемся! – буркнул он примирительно. – Шапку придумали?
– Придумали. «Россия в откате». – Дочкин взглянул на шефа с интимной деловитостью.
– Неплохо.
– Солова ставим или нет?
– Ставим. Но без говна. Что еще?
– План следующего номера, – вздохнул Сун.
– Докладывайте!
«…Увольнять придется. Ничего не сделаешь. – Слушая вполуха, Гена разглядывал соратников. – Заходырка, сука настольная, не отстанет. Дожмет. Но кого гнать?»
Сунзиловского? Он болеет. Наверное, скоро помрет. Да и как выгонишь «рыцаря правды»? Вспоминая те полудетские обольщения, молодые фантазии, Скорятин чувствовал себя дураком, женившимся заочно, возлюбив портрет, присланный лукавцами. А потом приехала суженая, жуткая, как эсэсовская садистка Эльза Кох, и началось… К тому же Сузиловский – единственный человек в редакции, на которого можно положиться. На Жору – нельзя: раздолбай, но обаятельный, вплетается в твою жизнь мелкими приятностями, вроде бы незначительными, а в совокупности неодолимыми. Ну кто, кто еще, увидев на тебе костюм, купленный в командировке на рождественской распродаже, воскликнет: «О брионнийший из хьюго боссов!» Кто еще элегантно и вовремя настучит на проколовшегося коллегу? Кто уговорит выпить, когда не хочется, а на самом деле – необходимо? К тому же Гена сам, можно сказать, на закорках втащил бесписьменного Жору в журналистику. А за ошибки надо расплачиваться. Нет, без Дочкина никуда…
– А День театра мы будем отмечать? – робко спросила Телицына.
– Я уже написал о Жмудинасе, – доложил Сеня Карасик.
– Как назвал? – очнулся Гена.
– «Арбуз из Парижа».
– Неплохо. Вот еще что надо: светлую рецензию на «Сольвейг» в Профтеатре.
– Нельзя! Это ужас! Сольвейг – нимфоманка, развратничает с троллями! – замахал руками Сеня.
– Знаю. Надо! – повторил главред, подняв очи горе.
Гена всегда так делал, если хотел намекнуть, что приказ получен из Ниццы. Полмесяца назад он забрел с женой на премьеру. Марина в буфете тут же закинула двести коньяка, потом в антракте усугубила шампанским. Во время натужной овации с истошно-лицемерными криками «браво!» она материлась и рвалась из рук мужа за кулисы, чтобы оттаскать за волосы Сольвейг – бездарную дочку худрука Профтеатра Захара Макрельского, страшную, как утро над Хиросимой. Режиссеру, видно, доложили, и заслуженный брехтозавр пожаловался в Ниццу, умоляя не давать в «Мымре» разгромную рецензию: у него, мол, больное сердце. О слабом здоровье Макрельского знали все: каждый год перед решающим заседанием жюри «Золотой маски» несчастный ложился в клинику на смертную операцию, но сразу вскакивал с одра, как только доносили: он снова лауреат. Хозяин, отдаленный родственник режиссера, со сталинской лапидарностью приказал Гене: «Похвали старого козла!»
– Я не буду писать! – истерически воскликнул Сеня.
«А Карасика на договор надо перевести… – подумал вершитель судеб. – Ну вот, одного, считай, сократили…»
– Давайте я напишу! – предложила Телицына.
– Не надо. Закажите Гоше Засланскому. Слепит как надо. Только не забудьте спросить, сколько он хочет за это денег. (Даром Гоша только «Семь сорок» пляшет.) Понял, Жора?
– Понял.
