– Так! – я решила взять дело в свои руки и бросила ему зажигалку. – Ты разжигай костер, а я пойду поищу какие-нибудь сухие одеяла, а то доиграемся до воспаления легких.
– Давай лучше я одеяла, – предложил он. – А ты приготовь пожрать.
– Скажи спасибо, что я тебя за дровами не посылаю, – возмутилась я. – Ты кто? Мужчина? Охотник? Вот и давай, добывай огонь. Хоть трением, хоть верчением колесика.
– Все дрова мокрые, – заметил он очевидное. – Я не умею разжигать воду.
– А что ты умеешь тогда? – удивилась я. – Они ж тебя с собой не взяли, потому что ты грести не умел.
– Петь умею, – гордо сказал Славка, и я закатила глаза в первый раз.
Но не в последний.
Как выяснилось, готовить кашу на костре он тоже не умел. И даже заваривать чай в кане.
– Ты хоть с пельменями справляешься? – закатила я глаза во второй раз. – Или по жизни питаешься хлебушком?
– Ни разу не пробовал их готовить, – признался он, не испытывая ни малейшего смущения.
Тогда, на фоне бравых походников, космических инженеров, остроумных армян, туповатых, но мускулистых спортсменов и прочих выдающихся личностей нашего универа, он показался мне каким-то прибитым лузером.
Это потом я узнала, что он учился на гуманитарном факультете и жил в женской общаге, потому что в мужской ему не хватило мест. Пельмени он последний раз ел в школе, потому что окружающие его девочки соревновались за право накормить его своими фирменными борщами, пирогами с рыбой, рулетами из индейки и прочими разносолами.
С какой стороны к плите подходить, он даже не догадывался. И вообще не считал нужным проявлять какие-то особенные таланты. Девушки его любили и так, и даже в этот поход он сбежал от скандала, когда все три его подружки узнали друг о друге!
Потом.
Узнала я все это потом.
И про подружек, и про старших сестер, обожающих младшенького, и про то, что беззаботная жизнь среди обожающих женщин научила его главному – как делать и говорить именно то, что они хотят.
А тогда он казался мне невзрачным неумехой, только излишне наглым.
Не по статусу.
Что ж…
Я сама разожгла костер, поставила чай, подогрела суп – и мы вместе, закутавшись в найденные одеяла, съели его, дрожа от холода. С наступлением ночи мы все теснее жались друг к другу и к костру.
А дальше…
Дальше я узнала, почему наглость – даже не второе, а первое счастье. И бьет все прочие достоинства, стипендии, мускулы, шутки и танцы легко и непринужденно.
Вернувшиеся утром байдарочники застали нас растрепанными, с опухшими губами и в засосах, заснувшими, сплетясь конечностями в огромном гнезде из одеял, собранных по всем палаткам.
Так в моей жизни появился Ссссссолнышко Ссссссвят.
Внезапно влюбившийся так же отчаянно, как и я.
Его подружки были навсегда забыты, и он даже научился заваривать «доширак», потому что посчитал, что есть чужую стряпню – это практически измена.
Он сделал мне предложение, как только сумел заработать на кольцо с малюсеньким, но настоящим бриллиантом.
Мы были абсолютно счастливы и с нетерпением ждали свадьбы.
Которая так и не состоялась.
Конечно, я помню.
Все – с начала и до конца.
Именно поэтому я так усиленно делаю вид, что его не знаю.
И не собираюсь сдаваться, пока он не вылетит из нашей компании к черту!
Огонь в камине разгорается, облизывая теплыми язычками премиальную древесину, и я поднимаюсь на ноги.
На каминной полке стоит несколько причудливых вещиц. Чей-то неузнаваемый бюст, подсвечник, зеркало, библия на английском и томик Пушкина с «Евгением Онегиным» и «Повестями Белкина».
Интересный выбор.
Не дождавшись от меня никакой реакции, Афанасьев отходит к окну, отодвигает тяжелую штору и немного удивленно говорит:
– Снег пошел… Как тогда дождь. Что-то мы с тобой, оказываясь в одном пространстве, вызываем погодные возмущения.
– Лишь бы дороги не засыпало, и завтра народ доехал, – беспокоюсь я, усиленно отгоняя от себя призрак воспоминаний, как шесть лет назад непогода тоже отрезала нас от остальной компании. – Что-то холодно. Ты дверь закрыл?
Он так растерянно пожимает плечами, что я шиплю и, стуча каблуками, отправляюсь в прихожую.
Ну, разумеется – дверь приоткрыта и возле нее уже намело небольшой сугроб.
Выпинываю снег обратно на улицу и закрываю, как положено.
– Меня не жалко, пальмы бы пожалел! – кричу я в гостиную и отправляюсь на обход дома, потому что сквозняк все еще чувствуется. Окно приоткрыто в кухне, дверь на веранду тоже приотворена, а еще Афанасьев, закаленный такой, умудрился пораспахивать окна в спальнях на втором этаже. Закрываю все обратно, спускаюсь под лестницу и с грустью смотрю на термометр, который показывает +16.
Насмерть не замерзнем ни мы, ни пальмы, но неприятно. Когда приехали, было теплее.
Это он специально? Решил напомнить былые времена? Обойдется!
Потеребив какие-то вентили, подписанные иероглифами, выставляю на термостате +25.
Ну, или я надеюсь, что это термостат.
Что-то переключаю, что-то дергаю – и из вентиляционных отверстий под потолком начинает дуть прохладный ветер.
– Зачем нам кондиционер? – Афанасьев подходит и уверенным движением вырубает ветер, с первого раза угадав правильный вентиль.
