— Да хватит… Для зачета вполне достаточно будет. Надеюсь.
«Надо же, — подумала Ольга, надевая свои туфли, — что люди изучают…»
И твердо решила что-то такое прочитать.
Переписка с виртуальным Андреем ее, с одной стороны, пугала, с другой — завораживала… По ощущениям это напоминало Ольге прохладное летнее утро и желание искупаться в озере — когда над водой еще туман, а ты входишь, осторожно пробуя дно ногами; и страшно, и холодно, и все-таки хочется этой прохлады. Ее собеседник был чем-то вроде подобного утреннего озера («Озерный дед», мимолетно улыбнулась Ольга), от общения с ним становилось легко. Слова в его письмах дышали юмором, проблемы от этого не то чтобы рассеивались, но как-то съеживались, превращаясь в обыкновенные житейские задачки. А вот письма эти хотелось еще и еще перечитывать и получать.
Ольга вспомнила, как они с Андреем целый день обсуждали в письмах моду вообще и моду на демисезонную обувь в частности, улыбнулась и вышла из магазина.
Стоя в пробке, Юрий колотил открытой ладонью по рулю. Все его бесило, положительно все. С шести до семи сорока пяти он выслушивал от Веры оскорбления, подозрения и прочую чушь, которую обычно несет женщина, заподозрившая измену, особенно если ее подозрения обоснованны.
Почему-то Юрию вспомнилась давняя «вонючка», которую написала в местком супруга его научного руководителя, когда он еще учился в институте. «Мой муж — сволочь, подонок, изменщик и блудник. Чтоб он сдох! Верните его, пожалуйста, в семью». Тогда это было смешно, а сейчас, признаться, вызывало совсем другие эмоции.
Обычно в таких случаях Юрий возражал: мол, с чего ты взяла, ничего такого не было. В конце концов, никто не видел… А если вдруг и видел, то был вариант вроде: «Кому ты больше веришь? Своей лживой подруге или своему сердцу?».
Но в этот раз возражать, спорить и строить из себя незаслуженно униженного и оскорбленного почему-то не хотелось. Хотелось послать супругу или к черту, или еще куда подальше. И непонятно, что было причиной. Может, накопившаяся усталость от налаженного семейного бытия, а может быть, отсутствие привычного завтрака на столе.
Пробка тем временем рассосалась настолько, что появилась слабая надежда добраться до работы без особого опоздания.
Два раза проскочив на желтый и срезав через знакомый двор, Юрий подрулил к офису, припарковался и… С удивлением увидел у входа на парковку знакомую фигурку Юли.
Он сразу понял все. И мысленные весы, на одной чаше которых поочередно поперебывали многочисленные его подруги, а на второй уверенно царили жена с детьми, вдруг качнулись. Пусть качнулись самую малость, но совершенно не в сторону семьи. Хотя до этого Господь был к семье Трофимовых по какой-то причине милостив. И не делал Веронику матерью-одиночкой, сына и дочь не превращал в воскресных детей, а всю огромную Верину еврейско-армянско-греческо-белорусскую родню с небольшой примесью татарской крови не собирал в толпу, сокрушенно качающую головами и беспрерывно повторяющую: «А мы же тебе говорили… А ты куда смотрела?..»
Юля тем временем приближалась к его машине. Юра вышел ей навстречу, прекрасно понимая, что именно произошло, и почему именно она решила бросить своего подающего надежды. Он сразу увидел то, самое главное — Юля к нему вернулась. Сама вернулась.
— А где же наш подающий надежды юрист? — Юрию необходимо было подтверждение его догадки. Нужно было не вычислить, а услышать это. От нее самой услышать. — На кого же ты его, горемычного, оставила?
— Не знаю, — пожала плечами Юля. И ее равнодушие лучше всяких слов подтвердило все догадки Юрия от первой и до последней. — Хочешь, телефончик дам — сам спросишь.
Юрий удовлетворенно кивнул. Он чувствовал себя победившим в схватке самцом, который имеет полное моральное право передать свои гены дальше, продолжить свои род. Шагнул к Юле и крепко поцеловал ее в губы. Та доверчиво прижалась и потерлась носом об его щеку — Юрий уже успел забыть, каким бывало ее прикосновение и как оно грело его душу. Весы накренились еще сильнее… Воспоминания о семье стали еще легковеснее.
— Помнишь, как нам было хорошо? — голос Юрия стал тише и мягче, а Юле вдруг показалось, что с ней шепчется сам Ретт Баттлер.
— Помню… и не только хорошее… — ответила Юля.
Вот тут она, конечно, покривила душой: если Юля и могла что-то вспомнить, то только хорошее… А теперь — Трофименко отдавал себе в этом полный отчет — вот он стоит у машины, и ее голова доверчиво склонилась к нему на плечо…
— Я не делала аборт, и даже не залетала, — прошептала Юля. — Я… Мне просто хотелось тебя привязать. А когда не получилось, захотелось, чтобы тебе было больно. Ты меня простишь?
Правду она сказала или снова соврала? Скорее, все-таки соврала. Но Юрию было, в общем-то, все равно. Чаша весов, на которых теперь воцарилась одна Юля, перевесила окончательно и, как казалось Юре, бесповоротно. Семья рушилась и это было до обидного обыденно и просто. «А ведь так оно всегда и бывает, — подумал Трофименко, — так и бывает».
