Терпение Сиани истощалось с каждой минутой все более и более. Молодому человеку стоило громадных усилий, чтобы не потребовать у Бартоломео ответить за его клевету. Кровь стучала в висках, в глазах его темнело, но честь Джиованны заставляла Валериано перенести молча все оскорбления.
— Но вспомните, батюшка, что вы сами же позволяли мне любить Валериано, — проговорила с упреком молодая девушка. — А теперь говорите так дурно о нем.
Она отступила на несколько шагов и сжала своими холодными пальцами горячую руку Сиани. Бартоломео расхохотался.
— А ты верила, что он любит тебя, бедняжка? — сказал старик. — Знай же, что его прельщала не твоя чудная красота, а твое богатство!.. Этот дом нравился ему, потому что благородные Сиани давным-давно уже промотали свои поместья, ведя жизнь не по средствам. Да и, кроме того, высокий пост посланника требует в свою очередь немаленьких расходов. Поверь, что ему хотелось только завладеть моими кораблями и сокровищами, но не твоей любовью.
Ветви мастикового дерева слегка хрустнули: Сиани рванулся было вперед в порыве нетерпения. Но испуганная Джиованна остановила его.
— Вы клевещете на него! — воскликнула она, быстро подходя к отцу. — Вы подозреваете и обвиняете Сиани без всякого основания и решаетесь судить, даже не выслушав его предварительно!
— Мне нечего выслушивать, — возразил сухо ди Понте. — Факты остаются фактами. Разве тебе неизвестно, что делал этот благородный патриций в Константинополе? Он обманул доверие сената… Сенат смотрит на его промахи сквозь пальцы, из уважения к его имени… Но пусть он поостережется: подобные проступки не пройдут ему даром. Сиани не исполнил своей обязанности: он вел себя не как искусный и благородный посланник, а как человек, выскочивший из дома умалишенных. Или не он же просто продал Мануилу Комнину нашу честь и наши корабли. Что касается меня, то я верю больше последнему, — добавил Бартоломео.
Положение Джиованны было невыносимо.
— Это ложь… Это клевета… Он невинен! — пролепетала она в порыве негодования и отчаяния.
— Клевета! А, ты виделась с ним! — воскликнул гневно Бартоломео. — Он приходил в мой дом?.. Так он дерзнул надеяться, что я прощу его?.. Где он теперь?.. О, если б он мог явиться передо мной!..
— То вы повторили бы ему в глаза ваше обвинение в бесчестности, папа? Но я сказала бы: не оправдывайтесь, Валериано. Я верю вам безгранично.
— Так ты любишь этого негодяя до такой степени, что не побоишься встать открыто на его сторону? — кипятился Бартоломео. — Но я не думаю, однако, чтобы этот гордый патриций сохранил уверенность в себе при виде Азана Иоанниса.
— Не знаю, сохранит ли он ее или нет, но нахожу излишним для Сиани оправдываться перед людьми, суд которых так пристрастен и неумолим, — возразила с пылкостью Джиованна. — Если Валериано любит меня, то должен молчать, до тех пор пока ваш гнев не утихнет, и вы не убедитесь в том, что обвинили его несправедливо.
— О, он, разумеется, последует твоему совету и никогда не решится прийти ко мне, чтобы не быть уличенным в обмане…
Треск сучьев не позволил Бартоломео окончить свои оскорбительные слова. Он поднял голову и увидел перед собой Сиани, взбешенного донельзя и бледного как мрамор.
— Вы заблуждаетесь, господин ди Понте, я всегда готов явиться, когда сознаю, что не сделал ничего предосудительного, — проговорил молодой человек резким тоном.
Изумленный появлением Валериано, старик, казалось, остолбенел и секунды две или три стоял молча.
— Вы! Это вы в моем саду? — воскликнул наконец негоциант. — Какая дерзость!
— Вы так думаете?
— Разумеется! Как же назвать присутствие в этом саду человека, изменившего интересам родины и желающего посягнуть на честь девушки, которая по неопытности готова верить всяким лживым словам?
— Вы выражаетесь резко, господин ди Понте, но я не сержусь на это. Только, ради бога, не оскорбляйте своей дочери!
— Моей дочери! — повторил насмешливо негоциант. — Вы, значит, хотите, благородный рыцарь, выступить в роли ее покровителя против ее же отца? Что ж, это делает честь вашему героизму, синьор Сиани. Но позвольте спросить: неужели вы такого жалкого мнения о моем уме, что воображаете, будто я могу поверить этой гнусной комедии?
— Комедия? — сказал с грустью патриций. — Я не понимаю этого слова, тем более что вы же сами позволили мне признаться Джиованне в моей любви.
— Все так и было! Но вы уверяли меня, что сенат нарушит для вас закон, воспрещающий союз между патрициями и плебеями. Кроме того, я тогда был одним из богатейших купцов, между тем как в настоящее время я разорен и разорен по милости вашей слабости или же бесчестности.
— Опять ложь! — воскликнул Сиани в отчаянии. — О, зачем я не убил этого гнусного Азана, когда он находился в моей власти?.. Тогда бы некому было клеветать на меня.
— Наконец-то патриций решился сбросить свою маску, — произнес Азан.
— Довольно этих объяснений! — перебил ди Понте. — Я вовсе не желаю служить посмешищем для кого бы то ни было… Неужели вы, синьор Сиани, еще надеетесь, что сенат согласится после вашего пребывания в Константинополе…
