Наступила пора вступительных экзаменов. За сочинение по русскому и литературе и за физику я не боялся. Слава Богу, Константин Михайлович научил меня многому. Да и Семёнчев – преподаватель физики – поднатаскал по своему предмету, будь здоров. У него была своя метода общения с учениками. В течение четверти он нещадно раздавал двойки и тройки, и чтобы заработать у него четвёрку, следовало крепко попотеть. В прошлом минёр, он вернулся с войны без правого глаза и правой кисти. Поэтому одна рука у него всегда находилась в кармане. Половина лица Семёнчева была густо припорошена синими веснушками – следами от порохового заряда, а стеклянный глаз умел бесстрастно высматривать самого изощрённого шпаргальщика. Однако его уродливости никто не замечал, покорённый властной, но не навязчивой, общительностью. Правда, его побаивались, но уважали и любили, поскольку не раз убеждались, что человек он добрый и отзывчивый. За неделю до окончания четверти физик, как правило, объявлял, что готов после уроков побеседовать с каждым, кто претендует на достойную для себя оценку. Обычно собиралось человек двадцать – как раз половина класса. Рассаживались за парты по одному, входил, широко улыбаясь, Семёнчев, и весело сверкая здоровым глазом, говорил:
– Ну что, граждане бездельники и примкнувшие к ним лоботрясы, к бою готовы?
Мы хором подтверждали свою способность к сражению, выкладывая из портфелей тетради и чернильницы, втайне надеясь на снисходительность учителя.
– Тогда поступим так, – раскрывал он классный журнал. – Кто хочет иметь три балла?
В едином порыве мы поднимали руки, и на каждом лице было явно написано, что ему не надо орден, но хотелось бы медаль.
– Отлично! – сиял Семёнчев, ловко отмечая левой рукой в классном журнале наши фамилии. – Можете быть свободны.
Мы радостно покидали помещение, но за партами оставалось человек пять.
– Я так полагаю, что вы претендуете на более высокую оценку, – констатировал учитель, обращаясь к оставшимся. – И кто хочет четвёрку? Ага, ты, ты и ты… Ну, что ж,
не возражаю, идите домой. А вот с вами, приятели, – обращался он к двум – трём оставшимся, – мы побеседуем.
О чём они разговаривали, не знаю. Я никогда не оставался в классе последним и не замахивался на высшую оценку, но предмет изучил неплохо.
Про Павку Корчагина я написал хорошо, а вот на физике произошёл конфуз со счастливым концом. Отвечать на билет я вышел восьмым по алфавиту. Чётко печатая шаг, как учили, я остановился перед широким столом, накрытым зелёным сукном, и громко доложил трём офицерам, что готов дать правдивые показания по существу предъявленных мне вопросов. Отвечал я коротко и, на мой взгляд, толково, благо билет оказался лёгким. Хотя в принципе лёгких билетов не бывает. Всё зависит от того, знаешь ли ты на него ответ.
– Ну, хорошо, – прервал меня главный из тройки, потому что сидел в центре. – А теперь пощупайте этот графин, – указал он на сосуд с водой, стоящий перед ними…– Как вы думаете, почему на солнечной стороне его бок холодный, а в тени – наоборот?
Я пощупал и растерялся, убедившись, что физик прав, но виду не показал и стал лихорадочно фантазировать:
– Это же естественно, – снисходительно начал я, словно говорил несмышлёнышам. – Тела, как известно, при нагревании расширяются и приходят в движение. Следовательно, и молекулы воды, нагреваясь, начинают двигаться, скользят вдоль стенок графина и на противоположной стороне сталкиваются. При столкновении возникает энергия. Именно она и нагревает теневую сторону. Надеюсь, я объяснил доходчиво?
Члены комиссии дружно и надолго рассмеялись. Я скромно опустил голову и ждал, когда их оскорбительное веселье уляжется. Вытерев слёзы носовым платком, председатель, наконец, успокоился, и, не переставая улыбаться, сказал:
– Молодой человек, вы большой выдумщик. Броуновское движение вам незнакомо. Но за оригинальность мы поставим вам хорошую оценку.
Только спустя несколько месяцев я узнал, что один из них повернул графин на сто восемьдесят градусов. Шутки ради. Похохмить со скуки. И она удалась. Впрочем, этой шутке был не один десяток лет, как говорят, была она «с бородой».
В разгар вступительных экзаменов с быстротой молнии всю нашу братию облетела весть, что к нам прибыл «покупатель» из вертолётного училища. И действительно, вечером в казарму пришёл приземистый упитанный майор, собрал всех в Ленинской комнате и предложил самое главное: гарантированный стопроцентный приём без сдачи экзаменов, лишь бы здоровье не подвело.
– Учтите, ребята, что вертолёты – принципиально новый вид авиации, он пока в стадии становления, и за ним большое будущее, – сказал майор. – Хотите стать большими людьми – записывайтесь прямо сейчас, не пожалеете.
Соблазн пойти в вертолётную авиацию был, безусловно, велик. Она обещала хорошие перспективы. Сроки обучения тоже устраивали – два года, и ты лейтенант, командир вертолёта «Ми-4», с собственным экипажем. И зарплата приличная.
