Что будет с нами дальше, мы узнали через три дня. Начальник отдела кадров популярно разъяснил, что наша группа до весны будет заниматься изучением теории, в мае отправится в Центральный аэроклуб и продолжит полёты на «Як-18», а осенью приступит к обучению на «Як-11».
Нашему разочарованию не было предела. И дураку ясно, что нас отправляют в резерв, консервируют на целый год, и вместо обещанных двух – в училище придётся провести три года.
–Тем, кто недоволен принятым решением, – с нескрываемой усмешкой сказал кадровик, – предлагается альтернатива. Поскольку вы приняли присягу, то обязаны пройти срочную службу в качестве рядовых. Служить будете здесь же, вакансий достаточно.
Вот ведь как повернул, казуист. Все пути к отступлению обрубил, мошенник.
Училище располагало несколькими филиалами, расположенными в Алейске, Бердске, Калманке, Топчихе и других местах. В двух из них дислоцировались учебные полки, остальные использовались только для полётов в весенне-осеннем сезоне.
Волей случая в конце октября я оказался в Бердске. За исключением крупного радиозавода провинциальный городишко ничем от других не отличался. Впрочем, у жителей, населяющих его, была одна особенность: все они, или почти все, состояли из немцев, депортированных во время войны из Поволжья. Немцы привезли с собой свои обычаи, свой быт и культуру. Поэтому дома, сложенные из сосны икедрача, отличались добротностью, аккуратностью, фундаментальной крепостью в противовес аборигенам с их почерневшими от зависти халупами. Большая часть населения работала на заводе, многие обслуживали воинские подразделения, а некоторые нашли себе применение на железнодорожной станции.
Нас разместили в длинной сигарообразной казарме с тремя рядами двухъярусных кроватей, разбили на классные отделения, назначили старших и приказали нести караульную службу.
– Подменим роту охраны на первых порах, – сказал, словно извинился, замначштаба, – рота охраны устала и требует отдыха.
Мы молча согласились, ну как не помочь братьям по службе. Однако нет ничего постоянней, чем временное: помощь затянулась на полгода. По существу, мы превратились в придаток роты и в караул ходили «через день – на ремень». От солдат нас отличали только курсантские погоны. Даже пайка – и то была солдатская, полуголодная.
Нужно ли говорить, что от такого харча нас тянуло на любовь? Тысячу раз права была моя мама, когда говорила, что если серёдка полна, то и края играют. К сожалению, ни края, ни концы ни какие-либо другие части наших тел потребности к противоположному полу не испытывали. Любовные чувства находились в глубоком анабиозе, и только глаза, по привычке ли, или, подчиняясь врождённому инстинкту, оживлялись при виде молодой красивой девушки.
Я поражался удивительной способностью командиров и начальников придумывать для нас всевозможные занятия. У нового старшины зубы болели, если он видел, что кто-то сидит без дела.
– А ну-ка слетай, голубок, в штаб ОБАТО, найди начвеща, спроси, когда можно подойти за портянками.
– Да ведь по телефону спросить можно, – слабо возражал попавшийся.
– Верно, – соглашался старшина. – Но посыльный надёжнее.
Недалёкий деревенский парень тоже когда-то мечтал стать лётчиком, но что-то в судьбе его не заладилось, и, обозлившись, он вымещал свою злобу на наших шкурах.
– Рассялись тут, – ворчал старшина, застав группу курсантов в курилке, – строят из себя адияла.
Фраза невразумительная, на местном диалекте, но мы её прекрасно понимали: «рассялись» – значит, расселись, «адияла» – это идеала.
И сейчас, и тогда трудно было определить, почему старшина относился к нам с подчёркнутой заносчивостью. Единственным объяснением, пожалуй, являлась жгучая зависть.
Но и мы не оставались в долгу перед инквизитором, гадили ему, как могли. Дело дошло до того, что однажды, когда в хороший мороз он выгнал нас на зарядку в нательных рубашках, кто-то зафитилил в его сторону кусок кирпича. Жаль только, что промазал, дурачок.
Наступили настоящие сибирские холода. Кипенно-белый снег толстым слоем покрыл промёрзшую землю, крыши домов и построек – всё, что охватывал человеческий глаз, и свирепые вьюги надували трёхметровые сугробы в совершенно неожиданных местах – точки приложения наших сил.
Мы продолжали подменять солдат роты охраны, а они, явно довольные, посмеивались и потирали руки.
Однообразная монотонная жизнь угнетала, давила и превращала в бессловесную скотину. Я совершенно перестал интересоваться литературой и с ужасом чувствовал, как день ото дня тупею.
Не в лучшем положении находились и мои приятели. Ходил, как в воду опущенный, Гена Чирков, слонялся по казарме, отыскивая пятый угол, Лёшка Захаров, и даже неугомонный Варновский – признанный конструктор ракет и макетов реактивных самолётов – забросил своё занятие, предпочитая валяться на кровати.
