Поддавшись на агитацию и взвесив хлипкие шансы стать курсантом истребительного, часть абитуриентов забрала документы и передала их в руки майора. Через неделю группа человек в двадцать убыла в поисках счастья на Волгу. Вместе со всеми уехал и тот самый Анисимов.
Мы выстроились на широком плацу, по краям которого на стойках расположились щиты с нарисованными солдатами, выполняющими приёмы строевой подготовки.
Ярко и весело светило октябрьское утреннее солнце, празднично, но лениво трепыхался на мачте авиационный голубой флаг с исходящими от центра жёлтыми лучами, надеждой светились лица ребят. По левую руку от меня стоял Миша Звягин – жгучий брюнет из Новосибирска, по правую – Володька Забегаев, а чуть поодаль Горяинов, с которым мы подружились во время совместной подготовки к экзаменам. Он сразу же понравился мне своей какой-то фанатичной целеустремлённостью и не по годам развитой рассудительностью.
Несмотря на запрет, в строю слышались разговоры, негромкие, но достаточно явные, чтобы создать общий фон нетерпения. Ждали высокое начальство с приговором для каждого из нас.
Наконец от административного здания училища появилась группа офицеров во главе с начальником штаба, раздалась команда «смирно», и распорядитель церемонии лихо отрапортовал ему, что мы построены.
– Вольно, – снисходительно разрешил начштаба, разряжая напряжённую обстановку, и вышел на середину строя. Какой-то клерк из свиты тотчас подал полковнику листы стандартной бумаги, и он, слегка откашлявшись, громко начал:
– Приказ начальника училища о зачислении ниже перечисленных абитуриентов курсантами Сибирского военного авиационного училища лётчиков имени Сталинградского Краснознамённого пролетариата…
Мы напряглись, навострили уши и вцепились глазами в список, по которому полковник в алфавитном порядке зачитывал фамилии прошедших конкурсные испытания. И хотя каждый из нас по неформальным каналам уже знал содержание проекта приказа, было необычайно радостно осознавать, что ты – в списке избранных.
По мере объявления приказа строй расплывался в улыбках, а шум нарастал. Полковник, поздравив нас с зачислением, удалился, и нас немедленно направили в казарму для смены цивильной одежды на военную.
Программа обучения была рассчитана на два года. Сначала мы должны освоить самолёт «ЯК-11». В отличие от «ЯК-18-го» он обладал высокими тактико-техническими и лётными данными, имел на борту вооружение и мог вести самостоятельные боевые действия. В воздухе он был великолепен и выполнял все фигуры высшего пилотажа. И только на взлёте и посадке проявлял свой строптивый характер из-за мощного гироскопического момента и способностью сваливаться в штопор при создании посадочного положения.
За второй год предполагалось не только изучить, но и освоить принципиально новый реактивный самолёт «МиГ-15». Научиться вести на нём боевые действия.
По-моему, Туполев как-то сказал, что если самолёт красив, то и летать он будет великолепно. Так вот – «МиГ» был сложен, как Аполлон. Обтекаемый как веретено фюзеляж с каплевидной кабиной наверху, стреловидные, как у ласточки, крылья, высокое хвостовое оперение, широкое раздвоенное сопло и не менее широкая выхлопная труба, внутри которой неясно просматривались лопатки турбины, – так он виделся невооружённым глазом. Но если у тебя есть хоть чуточку воображения, можно легко представить несокрушимую мощь этого Геркулеса. Ещё ни разу не прикоснувшись к нему, мы его обожали.
Приказ о зачислении в училище ещё не означал, что мы стали принадлежать Военно-Воздушным Силам. Для этого полагалось принять присягу. Однако прежде, чем приступить к этому священнодейству, требовалось пройти курс молодого бойца. Рассчитан он был на три месяца, но в авиации всё делается быстро, и мы справились с задачей за две недели. Но какие недели!
Всех переодели в бывшую в употреблении армейскую одежду, выдали учебные карабины, и началась муштра.
Новобранцев будили ровно в шесть утра. Дневальный, за ночь уставший от одиночества, обрадовано и лихо орал, прочищая лёгкие:
– По-одъём!
После этой команды от нас требовалось одеться, обуться и через сорок пять секунд стоять в две шеренги в проходе между двухъярусных кроватей. И если кто-нибудь опаздывал, следовала команда «отбой», мы раздевались, складывали обмундирование на прикроватные табуреты, укладывались снова, и процедура повторялась. Мы зло косились на нерасторопных, готовые в слепой ярости к крайним мерам воспитания, и некоторые из них, чтобы не раздражать коллектив, с вечера договаривались с дневальными, и те будили засонь минут за пять до подъёма.
Сонных, нас выводили на зарядку, и мы трусцой бежали в сторону аэродрома, где с большим наслаждением справляли малую нужду. Это было великолепное зрелище: целый табун молодых жеребчиков, вытащив передние копчики, обильно поливали мочой придорожные травы.
После часовой физической нагрузки приводили себя в порядок: чистили кирзовые сапоги, зубы, брились, кому положено, умывали заспанные лица и с нетерпением ждали построения на осмотр, а потом скорым шагом следовали в столовую.
