Встреча с противником произошла километров в двадцати от аэродрома. По их поведению я определил, что нас они не видят. Солнце только-только появилось над горизонтом и слепило им глаза.
Выполнили мы с Васей боевой разворот и заходим группе в хвост. Немцы, они поначалу наглые были, без прикрытия летали. Ну, думаю, держитесь, желтобрюхие! Пристраиваюсь к замыкающему колонну в хвост и даю длинную очередь. Немец клюнул носом и – камнем вниз. Сближаюсь со вторым, жму на гашетку – и бомбовоз взорвался. Еле от обломков сам увернулся. И началась, завертелась карусель. В эфире крики, команды, пронзительные вопли, боевой порядок рассыпался, на землю посыпались бомбы. Ясно, что паника началась среди стервятников. Ну, это нам на руку: паникёры, – они первыми умирают. Кручу головой на триста шестьдесят градусов, пристраиваюсь к очередной жертве и интуитивно чувствую, что сверху грозит опасность. Оглянулся, и пот прошиб. Падает на нас с Васей немецкий истребитель. Вот-вот откроет огонь…
Как ушёл из – под пулемётной трассы – до сих пор не пойму…
Луговой в недоумении развёл руки в стороны, склонил голову набок и приподнял кустистые брови, будто спрашивая: действительно – как?
Я сидел рядом, уткнув подбородок в колени, и помалкивал. Не дождавшись ответа, он снова задымил папиросой и продолжал:
– Иду с потерей высоты, набираю скорость. Краем глаза вижу Васю. Не отстаёт, держится молодцом. Взмыли мы боевым разворотом, и снова к ближайшему «Юнкерсу». Бой нарастает, немец силы наращивает, а наших нет. Замечаю, одна «Чайка» вспыхнула, вторая. От злости так сжимаю ручку управления, словно хочу из неё сок выжать. Глянул, и Васи Гранаткина нет. Подбили, сволочи. Такого парня угрохали! Смотрю, тянет один немец к цели, крест решил заработать. «Будет тебе крест, твою мать!», – думаю, сближаясь с фашистом. Стрелок поливает меня свинцом, а я нырнул в «мёртвую» зону и выжимаю из машины последние крохи мощи. Метров сто осталось до щучьего тела бомбардировщика, уже чую, как тянет от него зловонием, пора открывать огонь. Нажимаю на гашетку, а трассы не вижу. Боекомплект кончился. «Всё равно не уйдёшь, собака!», – зло шепчу я пересохшими губами, вплотную подлетая к противнику. Вижу у себя на хвосте «мессера», но тот не стреляет, в своего попасть боится.
Рубанул я винтом по стабилизатору и свалился в штопор. Обмануть хотел преследователя. Замечаю, из-под своего капота дымок потянул. В горячке и не заметил, как на пулемётную трассу напоролся.
Выхожу над землёй из штопора, присматриваю подходящую площадку для посадки, нашёл и уже пошёл на снижение, когда повернулся влево и обомлел: рядом, крыло в крыло, летит «мессер». Немец весело этак улыбается, из-под шлемофона рыжие патлы торчат, а он пальцы показывает – один, два, три, и смотрит вопросительно. Штучки эти мне ещё по Испании были знакомы. Запрашивал жестами, гад, с какой атаки меня сбить.
Рванулся я на него, погибать, думаю, так с музыкой. Но фашист стреляной птицей оказался. Мгновенно отскочил. И то хорошо.
Сажусь на пшеничное поле за околицей какой-то деревушки и ещё остановиться не успел, как почувствовал резкую боль в ноге. Атаковал, таки, подлец, на посадке.
Машина горит, а я от страшной боли не могу из кабины выбраться. Во рту сухо, как в Сахаре, по вискам бьёт, словно молотом, а фриц опять выполняет манёвр для атаки. Решил до конца добить, сволочь.
Прижался я к бронеспинке, будто врос в неё, и сейчас же позади застучали осколки. И я заплакал в яростном бессилье, никогда не думал, что приму смерть от какого-то рыжего…
Луговой надолго замолчал. Я тоже помалкивал, не смея нарушить его воспоминаний.
– Что случилось дальше, помню смутно. Но узнал, что вытащила меня из горящей машины местная жительница Ганка Бруневич. Вот так вот, дружище, – закончил свой рассказ начштаба, поднимаясь с травы, и снова сунул в рот папиросу.
– Пожалуй, и работать пора, – сказал он, отряхивая травинки с примятых брюк.
Я молча согласился и вслух подумал:
– Об этом непременно должны знать все. Вы никогда не пробовали писать?
– Куда мне, – засмеялся Луговой. – Нет у меня к этому склонностей. Хочешь, попробуй. Я тебе и конец подскажу. Того, рыжего фашиста, я под Берлином, над Зееловыми высотами достал. Навсегда запомнил его рожу. По ночам даже снилась.
Он прислушался к шуму моторов, в глазах промелькнула явная грустинка, и я понял: тоскует начальник штаба по небу, рвётся его большое сердце в воздух.
… Для занятого любимым делом человека время летит незаметно. И оглянуться не успеешь, как очередная неделя канула в вечность. И это хорошо, если ты молод.
В первой декаде августа интенсивность полётов к общей радости заметно возросла. Изначально заложенная программа не выполнялась, и причины здесь были разные. Одну из них начальство отыскало в непродуманном планировании полётов, другую – в нечётком выполнении плановой таблицы. Да и бензин подвозили нерегулярно.
Как бы там ни было, но на старте появился инспектор и постоянно держал под контролем руководство полётами.
