Нести караульную службу становилось всё труднее. Главным нашим врагом был холод. От жёстких пятидесятиградусных морозов не спасали ни тулупы, одетые поверх шинелей, ни шерстяные маски ни валенки. Зачастую часовые уже через два часа возвращались с постов с сильными обморожениями.
Под охраной находился аэродром и многочисленные склады, самым ненавистным из которых считалось полу зарытое в землю здание, в котором хранились боеприпасы. Расположено оно вдали от жилых помещений, и шагать до него не менее получаса. Укрытое в лесу от постороннего глаза и огороженное колючей проволокой, оно напоминало гарнизонную гауптвахту, с той лишь разницей, что здесь не было ни души. Ни сидеть, ни стоять на месте на посту не разрешалось – заснешь и замёрзнешь ни за понюх табаку.
Во время движения сухой промёрзший снег громко скрипел под ногами, иногда раздавался треск деревьев, а откуда – то издали доносились долгие тоскливые завывания собак. Жуткие, тревожные и незабываемые ночи. Чтобы не замёрзнуть, мы делали неуклюжие приседания и для профилактики каждые пятнадцать минут ожесточённо растирали неприкрытые носы и щёки. Поначалу я то и дело поглядывал на часы, злился, когда разводящий со сменой опаздывал, но потом рассудил, что, сколько время не контролируй, события не ускорятся.
В караулке день и ночь топили «буржуйку» – печь, на которой круглые сутки стоял огромный, дочерна закопчённый, солдатский чайник. Согревшись, тело исходило истомой, веки наливались свинцом, тяжело опускались долу, но спать не полагалось, пока не отдежуришь бодрствующую смену. Под гнётом банального бытия выдыхался, как спирт из стакана, навеянный юностью романтизм, мы черствели душой и незаметно взрослели.
В увольнение нас пускали с неохотой. Удивительно, но кроме новосибирцев, недовольства никто не выражал. В самом деле, что можно было найти за пределами гарнизона? Дважды я слонялся по городу, знакомясь с его достопримечательностями, но ничего стоящего не встретил. Зато впервые в жизни попробовал медовухи, приятного на вкус духмяного напитка, наподобие бражки. С непривычки слегка захмелел, но морозец быстро привёл в норму, и к ужину я вернулся домой, как огурчик.
По субботам и воскресеньям в клубе демонстрировались художественные фильмы. Я не пропускал ни одного. Так и текла унылая, однообразная жизнь.
Ближе к весне ребята решили по комсомольской линии провести вечер танцев с приглашением девушек из городского медучилища. Взялись за дело с энтузиазмом, и уже велись предварительные переговоры, однако осуществить эту идею не удалось: пришёл приказ о переброске нашей группы в Центральный аэроклуб.
Чем хороша солдатская жизнь, так это сборами. Надел сапоги, накинул шинель, подпоясался ремнём, закинул за плечи нехитрый вещмешок – и ты уже готов к походу.
В майские праздники каждого из нас обеспечили сухим пайком, провели инструктаж о порядке поведения в пути следования, назначили старших и под руководством начальника строевой подготовки полка майора Ахрямочкина проводили в далёкий и таинственный Аткарск, где ежегодно проходили сборы лучших в стране спортсменов – лётчиков.
Не буду утомлять читателя подробностями переезда, скажу только, что, сделав две пересадки, мы благополучно и без потерь добрались до места назначения. Естественно, мы никому не были нужны, и первые два дня с утра до позднего вечера личный состав приводил заброшенные ангары в жилой вид. Каждый сам для себя набивал матрацовки и наволочки соломой, хором выстраивали в линию кровати, выравнивали лопатами земляной пол, делали дорожки и размечали плац для общих построений. Работы хватало всем.
Местность представляла собой безбрежную равнину, изрезанную оврагами, притоками и буераками. По буеракам сплошь и рядом росли молодые дубки, клёны и липы, а края оврагов густо подёрнулись кустарником.
Вокруг провинциального аэродрома располагалось несколько деревушек, объединённых в один колхоз с овощеводческим уклоном.
Уже через неделю мы будем иметь активный контакт с сельской молодёжью, заведём романы с девушками – крестьянками и на этой почве совершать самовольные отлучки.
Пищу для нас готовили две колхозные кухарки, она заметно отличалась от солдатской, была сытной и вкусной. Но главное, её хватало, а кто хотел – получал добавку. Вскоре, как на опаре члены наши налились силой, окрепли и заиграли. И Вовка Шутов, великий хохмач, как-то после подъёма, потягиваясь, сказал:
– Утром встанешь – самый сон, сердце бьётся из кальсон!
