В предвкушении будущего свидания я мысленно рисовал одну картину волшебнее другой. Мои фантазии дошли до того, что я уже кувыркался в постели Светланы и одаривал её необыкновенной нежностью и интимными ласками. Точёное лицо с большущими карими глазами и тёмными соболиными бровями постоянно стояло передо мной и мешало сосредоточиться на повседневных делах. Она словно сошла со знаменитого полотна Кипренского «Портрет незнакомки». Разве что ротик великоват, зато волосы волнистые и на плечи ниспадают тёмно-каштановыми струями.
Снимала моя Светлана (вот видите, уже «моя») небольшую комнатёнку в частном доме на пару с подругой. От учёбы недалеко, и плата за жильё сносная. Хозяйка по описанию добрая, но как она отреагирует на моё появление, сказать трудно. Ну, как говорится, Бог не выдаст – свинья не съест. Будем надеяться на лучшее. А пока задача заключалась в том, чтобы не попасть в опалу у капитана Безгодова. Мужик-то он в общем неплохой, но с капризами. Уставной буквоед, офицер болезненно воспринимал всякое отклонение от норм курсантского поведения и с брезгливостью относился к «троечникам». Об этом все знали, и чтобы не попасть «на карандаш», вели себя соответственно. Не всем это нравилось, но выбирать не приходилось.
Всю неделю я добросовестно зубрил на самоподготовке заданный материал, трижды докладывал преподавателям о своих знаниях и недоразумений между нами не произошло, а Безгодов даже похвалил как-то за безукоризненно заправленную кровать. «Ну, – думаю, – увольнительная в кармане». Но в пятницу объявили, что на завтра предстоит парково-хозяйственный день и что увольнения переносятся на воскресенье. Новосибирские ребята, конечно, приуныли: обычно им разрешалось выезжать к родственникам с ночёвкой. От Бердска до Новосибирска – рукой подать. Да и мне пришлось поволноваться, потому, как практика показала, что нередко субботник плавно переходил в воскресник.
Однако всё сложилось, как нельзя лучше. Ровно в 10.30 я бодро вышел через проходную военного городка и с достоинством двинулся на свидание, мурлыкая про себя песню « Где эта улица, где этот дом, где эта барышня, что я влюблён?».
Ярко, согласно увольнительной, светило солнышко, блестели латунью пуговицы, кокарда и бляха на поясном ремне, приятно радовал слух, похрустывающий под сапогами свежевыпавший снежок. Пела душа на свободе, и хотелось жить. Я казался себе большим и значительным, но редкие прохожие совершенно не обращали на меня внимания: люди в военном здесь давно уже примелькались и не вызывали любопытства.
Уточняя свой маршрут, я переговорил с тощей, одетой во всё серое тёткой, и она словоохотливо растолковала мне, как достичь желаемой цели.
Не прошло и четверти часа, а я уже стоял перед типичным домиком с постройками на заднем дворе и традиционной собачьей будкой на переднем плане. На моё счастье хозяйка конуры отсутствовала, и я смело толкнул калитку, вторгаясь на чужую территорию. Меня, безусловно, ждали, потому что на робкий стук о косяк двери тотчас загремела щеколда, и в проёме появилась она.
– Привет, – широко улыбнулась Света, и её карие глаза засветились радостью. – А я уж подумала, что не придёшь. От вас, военных, всего ожидать можно: люди вы подневольные. Проходи, – пригласила она, отодвигаясь в сторону.
Я робко перешагнул через порог и оказался в прихожей, судя по всему, одновременно служившей и кухней. Слева возвышалась огромная русская печь, за ней – стол, заставленный посудой, на стенах – две деревянные полки с занавесочками. Прямо в красном углу под лампадой и в рушниках висела икона Божьей Матери в простеньком окладе, почерневшем от времени. Справа вырисовывались две двери, ведущие в комнаты. У порога находилась вешалка.
– Раздевайся, – просто сказала Света. – И сапоги снимай.
Я сбросил с плеч шинель, по привычке сунул шапку в рукав, снял сапоги и только сейчас понял, что допустил оплошность: надо было под портянки носки пододеть, дубина стоеросовая, босиком перед девушкой я чувствовал себя, словно голый в предбаннике. С другой стороны, никак не предполагал, что на свидании мне предстоит сбрасывать обувь. Хорошо ещё, что вчера был банный день, ноги и портянки чистые.
Однако хозяйка быстро нашлась и подала деревенские шлёпанцы. Несмотря на кажущуюся простоту, в поведении Светы чувствовалась явная неуверенность. Обо мне можно было сказать то же самое. Преодолевая смущение перед хозяйским гостеприимством, я робко переступил порог девичьей комнаты и осмотрелся.
Прямо у окна стоял небольшой, аккуратный столик, покрытый голубенькой скатертью, со стопкой книг на краю, чернильницей и раскрытой тетрадью.
Справа и слева от него расположились кровати с кисейными накидками на подушках, а стены украшали самодельные, с аляповатой росписью коврики, на которых чинно плыли по лиловому озеру белые лебеди с неестественно длинными шеями. Пол, как и в прихожей, устилали домотканные дорожки. Сбоку, будто привалившись к стене, стояла лёгкая бамбуковая этажерка, нагруженная литературой.
– А у вас здесь мило, – одобрительно улыбнулся я. – Почти как у нас дома.
