Оксана всеми силами пыталась помочь Лесняку завязать общую беседу, но Вера, так же как второкурсницы, упорно молчала, с настороженностью поглядывая то на Зиновия, то на Михайла. Заметив, что Радич не отводит от нее своего взгляда, Вера стала поглядывать с недоумением, затем нахмурилась. Радич же, подпирая ладонью лицо, смотрел на нее исподлобья, вздыхал, будто переносился мысленно в какие-то далекие края.
Чтобы как-то рассеять неловкость, Лесняк, попросив у девушек листик бумаги, написал на нем:
Пододвинув листок к Радичу, сказал:
— Продолжай, Зинько, экспромтом.
Радич написал:
Далее Михайло:
И снова Зиновий:
Но едва успел он дописать последнее слово, как высокая бледнолицая второкурсница вскочила с койки и, подбежав к столу, вырвала листок из рук Радича, сказав при этом:
— Это что еще за секреты в коллективе? — И, пробежав глазами написанное, прямо-таки зашипела: — Подумаешь, дегустаторы нашлись! Ну-ка, марш из комнаты! Хватит с нас вашей болтовни. — И обратилась к Вере и Оксане: — Если вам нравятся эти поэты, идите с ними на улицу. Нам отдохнуть надо — завтра первые лекции.
Оксана и Вера сидели на койках, опустив головы. Лесняк и Радич, смущенно улыбаясь, попятились к двери.
И только в коридоре на своем этаже Радич недовольным тоном сказал:
— Доигрались. А ты, Мишко, если не знаешь, как вести себя с девушками, то молчи.
— Молчать, как ты? — огрызнулся Лесняк. — Я один должен был тянуть воз, а ты — в кусты.
— Да пойми же ты: с девушками, особенно при первом знакомстве, мудрее молчания ничего не придумаешь, — пояснял свое поведение Радич. — Молчание всегда загадочно. Их надо было заинтриговать, а ты все испортил!
— Сомнительная тактика, — возразил Михайло.
Повздорив, друзья два дня не разговаривали. На третий, во время лекции, Зинь передал Лесняку листок бумаги, на котором крючковатым почерком было нацарапано:
Лесняк прочитал, улыбнулся и к последней строке приписал еще одну:
Когда листок снова попал в руки Зиновию, он написал несколько строк, уточнявших ситуацию:
Михайло резюмировал новой припиской:
«Глупыш! Если я хмелею, то не от синих, а от карих».
Прочитав эти слова, Зинь с улыбкой кивнул Михайлу, и на этом их ссора кончилась.
Лекций по древнеславянскому языку Михайло не любил. Преподаватель — высокий, серьезно-сосредоточенный, с седой бородкой старик — читал монотонно и неинтересно. К тому же в этот раз и день был пасмурным, каким-то гнетущим: над землей низко висели серые тучи, в аудитории было полутемно. Лил дождь. В окна шумно били крупные тяжелые капли, широкими потоками стекая по стеклам.
Лесняк бездумно смотрел в окно, и постепенно в его воображении начало вырисовываться родное село, за околицей — убегавшая в широкую степь дорога, по обеим сторонам которой волнами перекатывались еще зеленые массивы пшениц. Огромным огненным шаром поднялось над железнодорожной посадкой солнце, позолотило кресты на Сухаревской церкви, залило красным отблеском одиночные черепичные крыши домов и в ярко-зеленый цвет окрасило верхушки тополей над школой… По дороге идет отец. Босой, в темных заплатанных портках, в полотняной, крашенной когда-то бузиной рубахе, голова прикрыта старой соломенной шляпой. На плече у него — коса. За отцом, тоже босой, семенит простоволосый маленький Михайлик. В руке — укутанный в материнский платок кувшинчик с водой. Они идут косить свою полоску сена. Косить будет, конечно, отец, а он, Михайлик, станет ловить мотыльков, собирать полевые цветы и по глоточку потягивать из кувшинчика теплую, с привкусом молока воду (в степи вода всегда пьется со вкусом). Лягут первые скошенные травы, полные зеленым соком, привянут на солнце и станут душистыми-душистыми. Этот запах так и вольется в Михайликову душу…
Утомившись, отец воткнет косовище в землю, сядет на меже отдохнуть и ласково окликнет сына: «Приглядывайся, Михайлик, да учись косить — не помрешь с голода». Солнце поднялось высоко, припекает, где-то в слепящей глаза синеве неба звенит жаворонок. Степная безбрежность… Михайлику так хорошо в этом приволье…
