Слушая стихотворение, Михайло смотрел на реку, и ему казалось, будто и в самом деле над водами Днепра застыл прозрачный воздух и на синих волнах, как на хрустальных гранях, время от времени поблескивал, переливаясь, солнечный луч, будто вспышка чьей-то неугасающей любви… Чьей именно? Ясно! Ясно как божий день — ее, Оксаны, и его, Михайла…
Девушка, прочитав стихотворение, остановилась и выжидательно смотрела на своего спутника. Прядь черных волос упала на ее смуглый лоб, и от этого ее лицо стало еще более привлекательным.
— Как тебе нравится стихотворение? — спросила она.
Он, протягивая руки и приближаясь к ней, не в силах сдержать своих чувств, сказал:
— Оксаночка! Я тебя расцелую за это стихотворение.
Она резко повернулась на одной ноге и, с веселым смехом отбегая от него, крикнула:
— Не будь таким шустрым, Мишко!
Чувствуя, как бешено колотится его сердце, он бросился за нею вдогонку со словами:
— А вот и буду! И никуда ты от меня не убежишь…
Эти радостные, напоенные солнцем дни, проведенные в подсобном хозяйстве, надолго останутся у него в памяти.
А тем временем приближались грозные события. В университете их предвестником стало сокращение количества стипендий. В особенно трудное положение попал Радич: ему ничем не могла помочь мать. Зинь после долгих раздумий перешел на заочное отделение и получил назначение в школу села Чапаевка, что на Запорожье. Через две недели Лесняк получил от него письмо. Товарищ сообщал, что уже привык к своему новому положению, в коллективе учителей его приняли тепло. Он устроился на квартире у одной бабушки, в отдельной комнате, купил 10 литров керосина и теперь «целыми ночами может писать стихи».
Его переезд, естественно, опечалил Веру Рыбальченко. Зиновий писал ей письма чуть ли не каждый день, часто присылал новые стихи, а потом внезапно переписка прекратилась. Девушка не на шутку обеспокоилась, собиралась даже ехать в Чапаевку, но неожиданно получила от Зиня известие из большого города на Волге. Оказалось, что отсрочка от призыва в армию, которой пользовались студенты стационарного отделения, на заочников не распространялась. Радича призвали, и он стал курсантом военного училища.
И снова пришла весна. Под синим небом и золотым солнцем все зазеленело, расцвело, запело.
Перед Первомаем Лесняк вернулся из Миргорода, где в одной из школ проходил педпрактику. Михайло считал, что ему очень повезло. Как же! Собственными глазами увидел прославленный Гоголем Миргород, и в его центре знаменитую лужу перед церковью Трех Святителей, и даже тот старенький домик в восемь окон, в котором когда-то помещался уездный суд и откуда бурая свинья Ивана Ивановича выкрала прошение Ивана Никифоровича, как об этом рассказывалось в известной повести. Однако правдиво писал и Павло Тычина, что «не тот теперь Миргород, Хорол-речка не та». Дивная, чудная, как уверял Гоголь, лужа, которую городничий называл озером, занимавшая когда-то чуть ли не всю площадь, теперь засыпана, и на том засыпанном землею и шлаком месте разместилась усадьба Миргородской машинно-тракторной станции. Однако и сейчас, и даже не только на окраине, но и в центре города, можно было встретить тихие, сугубо старосветские уголки с вдавленными в землю низенькими домиками под соломенными, камышовыми и деревянными крышами, с вишневыми садами. Глядишь на них, и вспоминаются домики, в которых проживали Иван Иванович и Иван Никифорович.
Побывал Лесняк и в Больших Сорочинцах, раскинувшихся на высоком берегу Псла, посетил церковь, в которой крестили Гоголя, и его музей.
