Михайла до глубины души поразил намек лейтенанта Лавриненко на затяжную войну… По прибытии в город Энгельс они разместились в казарме, где комнаты называли, как повелось на флоте, кубриками. Так недавние «подплавовцы» стали курсантами зенитно-артиллерийского училища, хотя у них на лентах бескозырок красовались все те же слова: «Отряд подплава имени Кирова». И сразу же начались учения по тактике, теории стрельбы, по строевой службе, затем последовали выходы на полигон, на стрельбище. Поздней осенью выезжали на несколько дней в глубинный совхоз для оказания помощи в сборе табака, в уборке урожая картофеля и арбузов. С уборкой надо было торопиться — уже начинали дуть холодные ветры, дождило, по утрам поблескивали инеем первые заморозки…
В непроходящей тревоге, в грустных думах прошла осень, наступила зима. И в один из морозных январских дней курсантов бросили на разгрузку эшелона, доставившего оборудование эвакуированной с Украины фабрики.
Почти вся Украина была оккупирована врагом. Что сталось с родней Михайла? С Оксаной? Всякая связь прервалась. О чем только не думалось ему в эти черные дни… Тоска окутывала его душу, изо дня в день грызла сердце. Немного легче стало после разгрома немецких войск под Москвой. Курсантов водили в городской кинотеатр на просмотр документального фильма об этой битве. С новой силой разгорелась в душе вера в нашу скорую победу.
…Госпиталь размещался в трехэтажном здании на окраине города, неподалеку от берега Волги. На втором этаже, в большом зале, находилась палата для выздоравливающих. В ней-то и собрались те раненые, которые могли ходить.
Геннадий Пулькин, известный на курсах весельчак и острослов, выступал в роли конферансье. Курносый, с круглыми серыми глазами, в которых словно навсегда застыли одновременно и удивление, и обида, и недовольство, он мастерски пользовался этой своей, вызывающей улыбку, внешностью, создавая комические и гротескные образы. Геннадий начал концерт, прочитав несколько сатирических стихотворений и пародий на фашистских вояк, а закончил свое выступление стихотворением о том, как обнаглевших завоевателей проучили советские воины под Москвой.
Пулькина зал принял хорошо: слушатели сперва улыбались, а под конец выступления громко смеялись и даже хохотали. Необходимое настроение было создано, и выступавшие певцы и певицы (в самодеятельном коллективе, участвовали девушки из вольнонаемных) принимались собравшимися восторженно.
Лесняк, как все прочие участники концерта, сидел в первом ряду перед сценой и очень волновался. Он должен был выступить с чтением своей новеллы. Написал он ее со слов капитан-лейтенанта Рожкова, преподавателя тактики. Рожков воевал в Испании в составе Интернациональной бригады. На курсы попал из госпиталя, где был на излечении после ранения в боях за станцию Дно под Ленинградом. Капитан-лейтенант рассказывал курсантам о разных боевых эпизодах, один из которых и послужил темой для новеллы. В ней говорилось о группе связистов, возглавлявшейся заместителем политрука — эстонцем Арнольдом Мери, группе, принявшей неравный бой с отрядом гитлеровцев, окруживших штаб нашего корпуса. Собственно, это был рассказ о героическом поступке комсомольца Мери, который даже после третьего ранения не покинул поле боя. Курсанты принимали эту новеллу хорошо, но как примут ее фронтовики, Михайло не знал и опасался, что они могут подметить какие-либо детали, неточности — тогда засмеют.
Пулькин объявил:
— Выступает курсант Лесняк. Он прочитает собственное произведение.
Михайло хотя и знал, после кого ему выступать, однако объявление прозвучало для него как неожиданность, и он, втянув голову в плечи, поднялся на сцену. Только приготовился произнести первые слова, как вдруг из зала, откуда-то из его середины, послышался чей-то радостно-взволнованный голос:
— Мишко! Это ты?
Зал притих. Лесняк уставился взглядом в собравшихся, отыскивая того, кто окликнул его таким удивительно знакомым голосом… А к сцене торопливым шагом уже шел лейтенант, которого Лесняк узнал и с колотящимся сердцем двинулся ему навстречу. Лейтенант легко взбежал по ступенькам, и Михайло, забыв обо всем на свете, заключил друга в объятия:
— Зинь! Откуда ты взялся?!..
Раздавшиеся аплодисменты привели друзей в чувство.
— Простите, товарищи! — обратился Зиновий к собравшимся и, указывая глазами на Лесняка, объяснил: — Друг мой. Учились вместе… — И тут же покинул сцену.
Михайло разволновался еще больше. Листки рукописи дрожали в его руках, он часто сбивался. Заметив, что читает плохо, стал часто прокашливаться и кое-как дочитал до конца. Зал, понимая, в каком он состоянии, пытался поддержать его аплодисментами.
На сцене уже появился Пулькин, готовясь объявить следующий номер концерта, но Лесняк поднял руку и обратился к собравшимся:
— Вы, товарищи, наверное, знаете, что мой друг Зиновий Радич пишет стихи. Попросим его, пусть прочтет нам что-нибудь.
В зале загудели:
— Не знаем.
— Ишь, скрытный какой!
