— А потому ночью, что это военная тайна, — вместо ротного ответил взводный и серьезно пояснил: — Понимаете, лесом нас никто не снабжает. Приказано использовать подручные материалы. Как-то я спросил комбата: что сие означает? Он вскинул на меня недобрый, даже презрительный взгляд и спросил: «Вы что — маленький? Вам все разжуй и в рот положи? Находчивость выручает командира и бойца». Я ему и говорю: один новенький забор я уже приметил, он, дескать, так и просится на перекрытие и нары. Комбата даже передернуло: «Поговорите мне! Сломаете забор — под трибунал пойдете!» — Васильев выразительно развел руками: — Тут, брат, и крутись-вертись.
— Сержант Осипов послал бойцов в район станции, — сказал Лашков Васильеву. — Ты предупредил, чтобы новых шпал не трогали, как в прошлый раз?
— Предупредил, — неохотно ответил взводный и продолжал втолковывать Михайлу: — Здесь, брат, не фронт. Не только с лесом, но и с харчами туговато. Нам фронтовой нормы не выдают и наркомовских ста граммов — тоже, даже в сильные морозы. И уголь для отопления землянок и блиндажей по графику не завозят. Здесь только и всего что боев нет, а так — условия чисто фронтовые. Чтобы завтрак или обед приготовить, — бойцы до упаду набегаются. Где подгнившей шпалой разживутся, где горбыль или бревно на берег море выкинет — не прозевай. Однажды мои хлопцы выловили огромный пень с корневищами, тонны полторы весом. Взялись пилить, а дерево как железо. Пилы щербатились, а куда денешься — обед варить надо. Пришлось хлопцам попотеть! Оно-то ничего, если бы калорий хватало. А на пустое брюхо…
Подошел высокий немолодой старший политрук с кустистыми бровями и тонкой, изборожденной глубокими морщинами шеей, в низко надвинутой пилотке, поздоровался. Все, кроме Лашкова, встали, выпрямились. Ротный представил новоприбывшим политрука:
— Политрук роты товарищ Звягин, — и обратился к Звягину: — А вот — новое пополнение. — И назвал Лесняка и Пулькина.
Старший политрук пожал им руки, сказал: «Что ж, будем служить вместе» — и сел рядом с Лашковым. Остальные тоже сели.
— Что интересного было на совещании в полку? — спросил Звягина Лашков.
— Надо улучшать политработу, — ответил тот. — Наш батальон не критиковали, но и не хвалили. А кой-кому влетело. В третьем дивизионе произошло чепе. Командир зенитного орудия дезертировал.
— Что? — резко повернулся к политруку Лашков.
— Вот так, — пожал плечами Звягин. — Получил извещение, что отца убили на фронте. Загоревал, места себе не находил. Три рапорта подал, просился на фронт, чтоб за отца отомстить. Ему, конечно, отказали. Он и решился на самоволку. Да еще, глупый, винтовку с собою прихватил. Задержали его за Хабаровском, на станции Ерофей Павлович. Ясно, что за такие штуки — трибунал. Комбат и командир дивизиона вступились за него — так им по строгачу врезали, а заодно и комиссару дивизиона: дескать, мало того, что политработу запустили, так еще и адвокатами дезертира выступают.
— Ну, и что же дальше? — заерзал на скамье Васильев.
— Ситуация действительно сложная, — продолжал политрук. — Сержант — комсомолец, был знающим, требовательным и старательным командиром, любимцем дивизиона. Там говорят, парень — огонь: и песню споет, и «яблочко» спляшет так, что залюбуешься. Он до войны работал в колхозе бригадиром, даже медаль на ВСХВ получил. А дома у него больная жена и двое детей. Дело дошло до политуправления флота, разумеется. Кончилось тем, что сержанта исключили из комсомола, разжаловали в рядовые и дали десять суток гауптвахты строгого режима, чтобы обдумал наедине свой поступок. Так он знаете что отколол? Уже с гауптвахты подал рапорт: согласен, мол, чтоб судил трибунал и чтоб отправили хоть в штрафную роту, только бы на фронт. — Помолчав, политрук проговорил: — Я прошу вас, товарищи командиры, в своей воспитательной работе с бойцами помнить этот случай. Надо ежедневно разъяснять, какова у нас здесь обстановка. Ни на миг не имеем права забывать, что мы на боевой вахте, что обязаны держать наши восточные границы на крепком замке.
Лашков встал, прошелся перед сидевшими и, наклонив голову, обратился к командирам:
— Краснофлотцы наши снова вкалывают. Большинство из них старые служаки и дело свое знают. Но уже близится вечер, и надо бы им помочь. Как, товарищи лейтенанты, не уроним мы своего командирского достоинства, если за кирку и лопату возьмемся? Что новички скажут?
Пулькин первым вскочил со скамьи:
— Нам не привыкать. Мне на Балтике не раз приходилось… — С этими словами он пошел к подножию сопки, на ходу снимая гимнастерку и обращаясь к бойцам: — Что, ребята, подмога нужна?
Бросив гимнастерку на траву, спрыгнул в ров и, взяв у кого-то из бойцов кирку, принялся вымахивать, каждый удар сопровождая сочным уханьем.
Бойцы весело и одобрительно зашумели:
— Вона как! Знай наших!
— Этому лейтенанту, видать, не впервой. Здорово орудует.
Послышалось и сдержанно-критическое:
— Не всю силу, лейтенант, вкладывайте в первые удары, как бы потом…
