— Что потом? — спокойно спросил Геннадий. — Конечно, когда над головой солнце светит и птицы поют, глядишь, и ленца появится. А фронтовики вкалывают под свинцовым градом да под вой фашистских самолетов. Там подгонять не надо.
— А вам случалось? — с откровенным недоверием спросил сержант Осипов.
Пулькин знал, что бойцы, а особенно сержантский состав, только что окончивших училища командиров встречали не с распростертыми объятиями, и был готов к этому. Потому и ответил спокойно:
— А как же.
— На каком фронте, если не секрет? — не унимался сержант.
— Поначалу в Прибалтике, — сказал полусогнутый Пулькин, внимательно взглянув на сержанта. — Есть такой город — Либава. Может, слышали? Там была одна из баз Балтфлота. Когда на город упали первые бомбы — нам и в голову не пришло, что это война. Только начали соображать, что к чему, а фашисты — вот они, уже у стен Либавы. Тут уж раздумывать было некогда. Но об этом, ребята, как-нибудь в другой раз — работа, сами видите, не ждет.
Политрук Звягин, стоявший у края рва и внимательно слушавший их разговор, сказал:
— Говорите, говорите, лейтенант, пусть бойцы отдохнут и послушают.
Пулькин кратко, что называется, с пятого на десятое, рассказал о тяжелых боях за Либаву.
— Десять дней и ночей железными валами накатывалась на нас немецкая пехота, ползли и ползли танки, словно их какая-то драконовская сила извергала из-под земли, ревели непрестанно фашистские самолеты, засыпая нас фугасами. Главное, что все это неожиданно свалилось, психологически мы не настроились на войну. Но дрались, как правильно говорят, не на жизнь, а на смерть. Погиб руководитель нашей обороны генерал Дадаев, с ним — два секретаря горкома партии. Они в нашем училище бывали — симпатичные такие и храбрые, настоящие воины. А нашего брата — матросов, курсантов, пограничников — и не сосчитать… Ну, и гитлеровцев мы накосили — дай боже!
— И что, оставили Либаву? — нетерпеливо спросил молоденький чернобровый и смуглый боец-татарин.
— Да, дорогой товарищ, Либаву мы оставили, даже не успели всех убитых похоронить. — Голос Пулькина едва заметно задрожал, и глаза слегка повлажнели, чего Лесняк еще не замечал за своим другом. Геннадий справился с волнением и продолжал говорить живее: — Отошли к Даугаве, река такая есть. На ней армейцы дрались с фашистами — наша пехота и танкисты. Как потом мне сказали, там держала оборону армия генерала Берзарина и механизированный корпус генерала Лелюшенко. Сейчас их имена всем известны…
— А этот лейтенант, ваш товарищ, тоже с вами был? — уже с явным почтением и даже завистью спросил сержант Осипов.
Лесняк, стоявший тут же без гимнастерки с лопатой в руках, хотел уже было сказать, что ему не довелось воевать, но Пулькин опередил его:
— Лейтенант Лесняк и на Украине, и по дороге в Ленинград, и в самом Ленинграде побывал под бомбами. Одним словом, знает, как война пахнет…
Михайлу кровь бросилась в лицо, и он, чтобы бойцы не заметили его смущения, низко нагнулся и начал старательно подтягивать голенища сапог. А сам думал, как же все-таки сказать, что он на фронте не был…
— А теперь — за работу! — послышалась команда ротного, и бойцы снова загремели кирками и лопатами. После этого поправлять Геннадия, уточнять сказанное им было неуместно. «Надо бы сразу пояснить, — укорял себя Лесняк. — Получилось, будто я нарочно затягивал ответ. Вот и оказался в неловком положении: бойцы могут подумать, что я — фронтовик».
В сердцах Лесняк начал энергично орудовать лопатой, выбрасывая из рва смешанную с камнями землю. Через какое-то время непроизвольно взглянул на солнце: оно своим нижним краем уже коснулось гребня жестяной крыши павильона, находившегося метрах в пятидесяти от сопки, в низинке, у самого забора; в павильоне, видимо, не так давно продавали газированную воду и мороженое. Лесняк успел заметить, что голубая краска на стенах павильона облупилась, обнажив грунтовку.
— Рано, рано поглядываешь на солнце, лейтенант, — добродушно заметил политрук, все еще прохаживавшийся возле рва. — Однако же и взмок ты, хоть выжимай. Где до войны работал?
— Студентом был, — нехотя ответил Михайло.
— Да, на студенческих харчишках не разживешься, — сочувственно проговорил Звягин.
— Ничего, на солдатских закалюсь, — рассмеялся Лесняк.
